• Рады видеть Вас на Форуме Фикомания! Чтобы полностью использовать возможности форума, Вам необходимо зарегистрироваться. Регистрация не займет у Вас много времени, но позволит Вам просматривать разделы, которые не видны незарегистрированным пользователям, размещать сообщения, создавать новые темы, отправлять личные сообщения другим участникам форума, участвовать в конкурсах и играх, ставить лайки и многое другое!

Аромат с толикой мяты (слэш, "Yuri!!! on Ice", AU, омегаверс, романтика, NC-17)

#1

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Фандом: "Yuri!!! on Ice"
Жанры:
AU, омегаверс, романтика, юмор.
Предупреждения: алкоголь, нецензурная лексика, рейтинг за секс.
Другие метки: высшие учебные заведения, преподаватель/обучающийся, гнездование, студенты.
Пейринг и персонажи: Юри Кацуки/Виктор Никифоров.
Рейтинг: NC-17
Размер: макси.
Краткое содержание:
- Ну, и что с вами делать?..
Голос преподавателя звучит мягко и слегка безразлично. Юри нервно дергается в кресле, смущенно поводит плечами и скользит рассеянным взглядом по мужской фигуре, избегая встречи с аквамарином глаз.
- Мистер Кацуки… - мужчина устало раскрывает лежащий на столе журнал посещаемости, - Юри… И что я должен поставить за такие отметки? Что не так с моим предметом? У вас проблемы с русским языком?
 
#2

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Негромкие равномерные удары разносятся по помещению небольшой аудитории. Яркая жёлто-оранжевая ручка с мультяшным пони мелькает в руках профессора, ударяясь о полированную поверхность деревянного стола. Удар, ещё удар. Длинные сильные пальцы небрежно откидывают ручку, и свободная рука подпирает изящный точеный подбородок профессора. Кацуки продолжает сверлить глазами валяющуюся на столе ручку, не смея перевести взгляд на сидящего напротив преподавателя.

— Ну, и что с вами делать?..

Голос преподавателя звучит мягко и слегка безразлично. Юри нервно дергается в кресле, смущенно подергивает плечами и скользит рассеянным взглядом по мужской фигуре, избегая встречи с аквамариновыми глазами. Взгляд цепляется за разворот рубашки с виднеющимся треугольником светлой кожи. И почему профессор Никифоров так небрежен в одежде? Сегодня, конечно, был жаркий день, но рубашка не застёгнутая на целых три пуговицы? Брюнет скользит взглядом по острым уголкам выступающих ключиц, залипает на надключичной ямке и тяжко вздыхает.

— Мистер Кацуки… — мужчина устало раскрывает лежащий на столе журнал посещаемости, — Юри… И что я должен поставить за такие отметки? Что не так с моим предметом? У вас проблемы с русским языком? Так вы и на факультативе не появляетесь. Объясните?

А что объяснять? Юри отводит взгляд от профессора, прячется за толстыми линзами очков и ещё больше скукоживается на кресле. Рассказать о проблемах в семье? О постоянной нехватке денег, о разнице менталитетов, о ночных подработках? Что именно он должен рассказать Никифорову? Кого волнуют проблемы иностранных студентов? Уж точно не этого лощёного красавчика перед ним. Да один костюм Никифорова стоит больше, чем Юри получает за год! Вот и говори потом о нищете преподавательского состава в России. Никифоров точно не из этого числа. Красивая атлетичная фигура, смазливая мордашка и безбожно дорогие шмотки, которые Никифоров носит с потрясающей сексуальной небрежностью. Настоящий альфа. Юри даже чувствует исходящий от него льдистый запах с нотками перечной мяты и тонким цветочным ароматом цитрусовых. Восхитительно!.. Был бы Юри омегой, давно бы потёк. Но он обычная бета. Этот праздник жизни с гонами и течками не для него. Да в принципе это и неплохо. Немного обидно, но Кацуки смирился. Тихая размеренная жизнь со своими радостями и горестями. И сейчас его насущной проблемой было получить зачёт у профессора русского языка и литературы Никифорова.

— Я… Я выучу, профессор… Но… зачёт… он мне нужен. Понимаете, так много проблем. Я работаю. И учусь. Читаю… Да… — Кацуки умоляюще смотрит в бездонную синь аквамариновых глаз. Интересно, будь он омегой, ему бы было проще получить зачёт? Учитывая слухи о Никифорове. — «Онегин». Очень интересно… Образ Онегина в русской литературе невозможно переоценить. Он… потрясающий.

Никифоров закрывает ладонями лицо, его плечи легко трясутся. Юри совершенно теряется, пока до него не доносятся звуки едва сдерживаемого смеха. И японец уж точно не уверен, что это есть хорошо.

— Потрясающий… потрясающий Онегин… — мужчина откидывается в высоком кресле и с интересом смотрит на брюнета. — Нет, Юри, это ты потрясающий. Твоё потрясающее незнание, если быть точным. Извини, но я не могу поставить зачёт за такой ответ. — Никифоров уверенно протягивает зачётку в дрожащие пальцы Юри. — Придёшь через три дня. Надеюсь, тебе хватит времени достойно подготовиться. Ступай.

Юри некоторое время потерянно смотрит на профессора, а затем берёт зачётку и выходит из кабинета. Он даже не помнит, сказал ли до свидания.
<center>***</center>
— Как ты? Сдал? — тёплый заботливый голос врезается в мысли Юри, привлекая внимание. Пхичит, его сосед по комнате и потрясающий друг, сидит на соседней кровати и с интересом смотрит на товарища.

— Нет… Сказал прийти через три дня. Спрашивать будет.

— Вот же противный мудила! Мог бы и поставить. Это же зачёт несчастный. А мы, между прочим, иностранные студенты! Пусть спасибо скажет, что вообще по-русски с ним говорим. — Пхичит зло сминает большую пуховую подушку в руках, явно представляя лицо Никифорова на ней. — Посмотрел бы я на его, если бы ты с ним по японски заговорил. Что б он отвечал, старикашка!

— У него платина, — устало поправляет Юри.

— Ох! Это тебя волнует сейчас? Да все его так зовут. Седина же. Хоть и красавчик, не отнимешь. Настоящий альфа. — Пхичит забирается с ногами на кровать и теперь уже совершенно иначе прижимает к себе многострадальную подушку. — Ух, я бы с ним замутил!

— Пхичит! С ним бы пол-универа замутило. И это только омег одних. Думаешь, у нас есть шансы?

— Шансы есть всегда! — уверенно заявляет таец, — особенно учитывая блядскую славу твоего Никифорова. Но это к делу не относится. Ты лучше скажи, ты помнишь, какой сегодня день?

— День несданного зачёта?

— Юри! День нашей подработки! Это не официантом ишачить в ночную смену, это приятная оплачиваемая подработка.

— Я не знаю, не уверен, Пхичит. Сегодня был не самый лучший день…

— И что? Не работать теперь, что ли? — Пхичит быстро соскакивает с кровати и подходит к другу, легко встряхивает того за плечи, заставляя взглянуть в глаза. — Юри. Нам нужны эти деньги. Мы уезжаем через несколько дней. В жопу этого Никифорова с его зачётом. По другим предметам же нормально? Вот, — продолжает Чуланонт после слабого кивка Юри. — Сегодня мы эскорт. Две очаровательные омеги для состоятельных клиентов. И это неплохой, весьма неплохой, Юри, шанс заработать.

Пхичит пристально смотрит на японца, словно проверяя, дошли ли его слова до расстроенного разума друга. Вздыхает и протягивает Юри большое банное полотенце: — Давай. Ванна твоя. Подготовься.

Теплая пенная вода обволакивает тело Кацуки, когда тот погружается в наполненную ванну. Можно бы и понежиться, но у Юри осталось не так много времени на подготовку. Сегодня он не замученный официант на ночной смене, а красивая и глупая омега. Хотя он и сомневался в слове «красивая», но Пхичит уверял, что у Юри с этим всё в порядке.

Юри перевёл взгляд в зеркало. Хрупкая субтильная фигура с острыми выступами плеч, светлая кожа, большие карие глаза… А благодаря учёбе и различным подработкам ни грамма лишнего жира на теле, лишь накачанные бедра да упругие ягодицы. Чем не омега? Не считая, конечно, неспособности к размножению. Запястья и шея Юри были девственно чисты: никаких желез с привлекающим сладковатым запахом. Запах, метки… Странные и ничего не значащие для беты слова. Он никогда не узнает их истинный смысл: каково это жить в мире инстинктов, сгорать в сумасшедшем пламени течек, принадлежать своему альфе. Альфа…

Мысли помимо воли вернулись к Никифорову. Профессор… Виктор… И почему он ещё один? Верит в сказки об истинных? Смешно. Может быть, Юри действительно что-то сделал не так? Возможно, следовало отсосать Никифорову — глядишь, и зачёт бы сдал…

Юноша резко сел в ванне, вызвав небольшие волны из остывающей мыльной воды. И о чём он только думает! Ему ещё столько нужно сделать — подобрать одежду, нанести на кожу феромоны омеги, макияж…

***​
— Виктор, прекрати хандрить! Такое ощущение, что мы не на презентацию книги идём, а на ужин к твоей тетке. Той, с шестью кошками.

— Крис… Не напоминай! Но этот вечер не лучше. Я не хочу идти. — В голосе Виктора явно звучат капризные нотки. — Не хочу! Там скучно… Может, не пойдём? Останемся дома, посмотрим телевизор. У меня и пиво в холодильнике есть…

— Не соблазняй, Никифоров, не получится. — Крис легко подходит к большому светлому дивану, на котором лениво растянулся Никифоров. — И это взрослый профессор! Видели бы тебя твои студенты… Ноешь, как омега перед течкой! Вставай, нас ждут.

— Иди без меня.

Крис продолжает игнорировать слова своего друга и коллеги. Просто подходит к платяному шкафу и начинает копаться в нём по-хозяйски, подбирая подходящий к выходу костюм. Вскоре ближайшая кушетка оказывается погребена под ворохом мужских костюмов, начиная от светло-серых оттенков и заканчивая тёмно-синими.

— Ты ебанулся? Как я без тебя пойду, если пригласили тебя? Сначала ты ныл, что не хочешь идти один, что не хочешь знакомиться, а теперь, что вообще не пойдешь? И слышать не хочу! Я, чтобы ты знал, нам эскорт заказал. Омежки сопровождать будут. Чем не чудесный вечер? Их, конечно, трогать нельзя. Но мы же с тобой красавчики, — Крис бросил один из костюмов Никифорову и похабно улыбнулся. — Презервативы в левом кармане.

— Эскорт? — наконец блондин сгрёб своё распластанное тело с дивана и заинтересованно взглянул на Криса.

— Ну да, эскорт. Я никогда не пробовал, но почему бы и нет. Только не спрашивай, кто они. Сам не знаю. Только попросил, чтобы внешность экзотическая была. Восточная кровь.

— Японцы, что ли?

— Почему сразу японцы? — с сомнением переспрашивает Джакометти, поправляя позолоченные запонки на рубашке. — Может, конечно, и японцы. Или индийцы. Или тайцы. Откуда я знаю. Сюрприз будет.

— Не хочу японцев, — вздыхает Никифоров, — общался сегодня с одним. Странный тип. Не знает «Евгения Онегина». Я думаю, что он вообще ничего не знает по литературе. Я даже растерялся, спрашивать стало страшно. Так он ещё и вид делал, что я прозрачный или что. Смотрел куда угодно, только не на меня. Игнор?

— А ты, я смотрю, пережить не можешь, что кто-то проигнорировал твою смазливую мордашку?

— Да при чём здесь это? — досадливо морщится Никифоров. — Мне ему зачёт ставить. А за что, если в голове пусто? За красивые глазки? Я его даже не рассмотрел. Ворох одежды и громадные очки в синей оправе. Так ещё и бета.

— Ох, да нарисуй ты ему зачёт. Пусть сдаёт экзамены и летит в свою Японию спокойно. Нашёл про что думать. Готов? — Кристофер критически оглядывает костюм русского и смахивает несуществующую пылинку с широких плеч.

— Всегда готов! — хохотнув, отзывается Никифоров. — Ещё пожелания будут?

Пронзительный звук домофона не даёт что-либо ответить.

— Откроешь? — интересуется Крис. — Омежки наверняка.

— Куда я денусь. Самому интересно взглянуть, кого они предоставляют, — негромко ворчит Никифоров и направляется к входной двери, чтобы впустить гостей.
 
#3

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
— Юри, дыши! Глубокий вдох, теперь выдох. Не спеши, — уверенный настойчивый голос проникает в затуманенное страхом сознание Кацуки. — Ты слышишь? Успокойся! Ничего страшного не случилось. Всё хорошо.

— Пхичит, ты видел? — слова с трудом срываются с сухих дрожащих губ. — Это он! Профессор Никифоров… Да как такое может быть? Он же меня узнает! Я вообще из универа вылечу, не то что зачёт не сдам.

— Так ведь не узнал, — возражает таец. — До салона доехали, и не узнал. Юри, что за паника? Тебя мама родная сейчас не узнает, не то что профессор, лекции которого ты и не посещал никогда.

Юри с сомнением смотрит в большое зеркало, висящее на стене уборной. Яркого освещения, множество раз отражённого от белого искусственного мрамора, хватает рассмотреть две изящные фигуры омег. На Юри тёмный костюм и белая шелковая рубашка. Волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая широкий чистый лоб. Очки с массивной оправой оставлены дома, вместо них — незаметные линзы. Глаза, немного подведённые по уголкам, кажутся намного больше, цвет выразительнее. Образ дополняют чёрные бархатки на кистях рук и шее: и красиво, и железы вроде как прикрыты. Ну если не считать, что их там нет. А вот флакончик с феромонами в сумочке есть. Да и не только с феромонами. О втором, с густой смазкой, Юри предпочитает не думать, но Пхичит исправно подбрасывает его в сумочку, заверяя, что может и пригодиться. Ну да, двадцать лет не нужен был, а тут пригодится.

Чуланонт мягко обнимает его за плечи, притягивает, пытаясь вселить потерянную уверенность: — Азуми…

— Давай поменяемся?

— Чем? Профессорами?

— Ну да! — вспыхивает Юри. — Возьмёшь Никифорова? Им же всё равно.

— Нет.

— Нет? — тут же сбивается японец. — Но мне это нужно! А вдруг он что-то спросит?

— Скажешь, что из Японии, хокку прочтёшь. Он же по литературе, оценит. А вообще это неплохой шанс.

— Для чего? Поменять институт?

Пхичит раздосадовано ударяет по краю фаянсовой раковины.

— Ты меня вообще слышишь? Он тебя не узнал и не узнает, Азуми. А ты можешь о нём что-нибудь и узнать. Потом для зачёта пригодится. Мало ли. К тому же он красавчик. Когда ещё тебе такой альфа перепадёт? Тебе только вечер продержаться. Расслабься.

— Расслабиться? С Никифоровым рядом? — от одной мысли глаза брюнета широко распахиваются, а сердце начинает отплясывать в груди бразильскую самбу. — Пхи… Мали! Эти таблетки, они у тебя ещё есть? Ты должен мне их дать, пожалуйста!..

Таец некоторое время с сомнением рассматривает взволнованное лицо друга. Затем глубоко вздыхает и тянется к сумочке. Пару мгновений — и на ладони красуются небольшие белые капсулы.

— Держи две, — в голосе Пхичита звучит явное недовольство. — Не хотел тебе давать, но ты ж без них не успокоишься.

— Спасибо, ты настоящий друг! — Юри быстро проглатывает капсулы, запивая холодной водой из крана.

— Ну да… Ты их главное с алкоголем не смешивай. Ты помнишь?

— Конечно, конечно! — оптимистично отзывается Юри, увлекая приятеля к двери. — Не смешивать. Я помню. Идём же, Мали, альфы ждут.

***​
— В поэзии серебряного века, где каждый поэт творил миф о себе как особой творческой личности, образ сердца трактуется, прежде всего, как сердце поэта. В этом отношении поэзия серебряного века наследовала заявленную А.С. Пушкиным в «Пророке» парадигму поэта-пророка, в основе которой преображение сердца как основного органа поэтического познания. Результатом такого преображения становится…

Плавный и монотонный голос лектора разносится по помещению. Юри слегка вздрагивает и бросает быстрый любопытный взгляд на стоящих рядом людей. Они с Виктором стоят напротив небольшой сцены, расположенной у одной из стен зала. Достаточно близко, чтобы рассмотреть высокую фигуру за стойкой с микрофоном. Худощавый мужчина со светлыми волосами и тонкими правильными чертами лица. Совсем юный — не больше двадцати — но вот уже проводит презентацию собственной книги. И не абы где, а в дорогом престижном салоне со множеством приглашённых высокопоставленных лиц. Юри — бета, слабо различает запахи, но даже у него голова идёт кругом от царящей вокруг вакханалии запахов альф и омег. Ароматы нещадно бьют по рецепторам, и юноша невольно ближе притягивает Виктора, утыкаясь лбом в плечо альфы. Свежий морозный аромат тут же обволакивает его, дышать становится намного легче, и колеблющееся вокруг море из людей перестаёт пугать. Юри даже вновь удаётся сосредоточиться на словах юного дарования.

— …но такое — апофатическое познание — происходит всегда «ценою утраты части души», по признанию самого Блока. «Смерть души моей печальной» в цикле «Страшный мир» привела к появлению образа мертвого сердца: «Сердце — крашеный мертвец», а также мотива потери сердца: «Где сердце? — «Закинуто в омут».

Последние слова автора тонут в шуме аплодисментов и неясном одобрительном гуле толпы.

— Чудесно, не правда ли? Юрочка сегодня в ударе, — теплый бархатистый голос Никифорова опаляет шею, заставляя сердце учащённо биться в груди. Слишком близко. — Я, признаться, не верил, что у него всё получится. Однако ж. Будет мне уроком, чтоб не зазнавался, — лёгкая задумчивая улыбка скользит по губам Виктора, придавая и без того красивому лицу некую сюрреалистическую мягкость.

Это должно быть противозаконно. Иметь такую внешность — живое воплощение Аполлона. Юри задумывается, не было ли ошибкой игнорировать лекции Никифорова. Но с другой стороны, что бы он смог на них услышать и запомнить, если всё твоё внимание сконцентрировано на чувственных изгибах прекрасного рта, а не на произносимых словах?

Виктор наклоняется ещё ниже. Ближе. Юри видит весёлых бесенят на дне льдистых голубых глаз.

— Как тяжело ходить среди людей
И притворятся непогибшим,
И об игре трагической страстей
Повествовать еще не жившим.
И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
Строй находить в нестройном вихре чувства,
Чтобы по бледным заревам искусства
Узнали жизни гибельной пожар!

— Мрачно, но какая сила, согласитесь, — продолжает Виктор. — Вот такие они, русские певцы декаданса. Поэты серебряного века…

Поэты серебряного века.

Три гвоздя в крышку гроба Юри.

— Да… Поэты серебряного века… потрясающие…

И прежде чем Виктор успевает что-либо сказать Юри берёт у него из рук бокал шампанского и залпом выпивает. Не эстетично и не вежливо. Но Юри откровенно плевать. Ещё немного, и его голова просто взорвётся от переизбытка грёбаной русской литературы. Чего бы это ему не стоило, Юри не намерен позволить Виктору и дальше говорить о поэтах. Нужно отвлечь Никифорова, и алкоголь кажется прекрасным союзником. Он надеется.

— Чудесное шампанское… — Юри чувственно проводит языком по губам, слизывая последние капли, и томно смотрит в глаза профессору. — Дивный вкус. Хочу разделить его с тобой. Принесёшь нам ещё пару бокалов?

Глаза Виктора удивлённо распахиваются, но он лишь кивает, безмолвно соглашаясь, и забирает из рук Кацуки пустой бокал. А затем отходит к столикам с шампанским.

Невероятно. То, чего бы Виктор не стал делать для какой-то беты, он делает для омеги. Черт возьми, это приятно! Юри чувствует, как в его животе порхают тысячи бабочек, а на губах расползается счастливая улыбка. Как много он может потребовать от Виктора сегодня?

Шампанское веселит и будоражит. С каждым глотком, с каждым ударом сердца Юри чувствует, как неизведанная радость наполняет его, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Легкий игристый напиток тает на языке, взрываясь тысячами сладких пузырьков. Юри и сам сейчас как эти пузырьки: лёгкий и беззаботный, тающий под взглядом голубых глаз альфы. Его альфы. Юри по-свойски кладёт руку на предплечье Виктора, наслаждаясь ощущением натренированных мышц под кончиками пальцев. Определённо, Виктор не зря получил славу первого красавчика универа.

Между очередными бокалами они успевают сделать пару кругов вежливости по залу. Дежурные улыбки, ничего не значащий обмен пустыми фразами… Юри мало что понимает. Весь его мир сейчас сконцентрирован на руке альфы, что крепко обхватывает его за талию. Даже сквозь ткань юноша чувствует прожигающий его жар, сотни мурашек бегут по коже в месте соприкосновения, отдаваясь в позвоночнике острыми иглами наслаждения. Мысли окончательно путаются. Благо Юри сегодня платят за красивую картинку: томно махать ресницами и мило улыбаться — это он ещё может вполне. Да и не только это.

Слушая очередной ответ Виктора, Юри натыкается на пронзительный взгляд зелёных глаз. Холодный и оценивающий, злой взгляд. От него сразу становится неуютно, а по спине ползёт противный холодок. И вот скажи, что подобный взгляд принадлежит существу с лицом ангела. Юрию Плисецкому. Юному омеге, на презентации книги которой они находятся. Если бы взглядом можно было убивать, то Юри, вероятно, был бы уже мертв. И это учитывая, что Кацуки с ним не знаком и делить им нечего. Упс!.. Да не ревность ли это? Бедненький омежка приревновал альфу к бете. Когда-нибудь Юри посмеется. Но сейчас в нем слишком много алкоголя и собственнических желаний. Он не отдаст Виктора, не просите. Пользуясь тем, что Плисецкий занят разговором с кем-то, Юри разворачивается к Виктору. Тихий шёпот на ухо и быстрое многообещающее касание пальцев. Всё что угодно, лишь бы уйти отсюда немедленно.

Виктор соглашается. И вот они уже на парковке за зданием. Пока Никифоров вызывает такси, Юри достаёт телефон и набирает короткое сообщение Пхичиту, а затем включает беззвучный режим. Возможно, да что там возможно, наверняка, это самая большая ошибка в жизни Юри, но сегодня он не будет об этом думать. Не этой ночью.

Такси подъезжает через несколько минут. Кацуки запрыгивает на заднее сидение, как-то получается прямо в объятия альфы. Теплые ласковые руки тут же обхватывают его, а губ касается страстный требовательный поцелуй. Виктор что-то отрывисто говорит таксисту и вновь припадает к губам Юри в умопомрачительном поцелуе.

Определённо, этой ночью Юри ни о чём не будет жалеть.
 
#4

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Яркие вспышки неона взрывают темноту танцпола. Оглушительные басы обволакивают тело, посылая пронзительные импульсы вдоль позвоночника. Множество разгорячённых тел слито в едином зажигательном ритме… Юри не помнит, какой по счету танец они танцуют с Никифоровым. Воспоминания сливаются в серое размытое пятно. Всё, что было до этого, уже не важно. Единственная реальность, которая сейчас существует для Кацуки — безумные латинские ритмы вокруг и уверенные руки альфы на его талии. Парень бросает быстрый взгляд на Виктора, цепляясь за серую платину волос. Восхитительно!.. Разве можно быть таким красивым? Даже сейчас запыхавшийся, с разметавшимися волосами и полуприкрытыми глазами он выглядит невероятно. Грудь Виктора быстро вздымается, выдавая некоторую усталость. В конце концов, это был длинный утомительный день для них обоих. Но Юри не намерен давать поблажек. Вместо этого он всецело отдается динамичной мелодии. Каждый бит как удар сердца, как вдох раскалённого желанием воздуха. Расстояние между ним и блондином неумолимо сокращается: Юри чувствует тепло чужого тела, острый дурманящий аромат, неистовое биение сердца под своей рукой. Так близко, что Юри видит мягкое биение жилки на виске профессора за неровными прядями серебра.

Глаза Виктора неверяще распахиваются, когда страстный хриплый шёпот касается его уха: «Смотри только на меня. Не смей отводить взгляда!»

На короткий миг Юри плотно прижимается к нему бёдрами и вновь ускользает, призывно поводя плечами. Сегодня он будет соблазнительной конфеткой, восхитительным кацудоном и сладким вожделенным Эросом! Ни единого шанса, Никифоров, ни единого!..

Музыка вновь меняется, и Юри изгибается, подстраиваясь под её ритм. Он сам становится как музыка, словно горячие ритмы рождаются в самом его естестве, пронизывая тело и душу. Он всецело отдается этим ритмам, позволяет им увлечь себя и партнёра. Быстрые переливы — и Юри ловко пробегается пальцами по собственному телу, игриво замирая на тонкой коже шеи. Очередной бит — Юри призывно двигает бёдрами. Весь его танец предназначен только для одного человека на танцполе. Виктора.

И он преуспевает в этом. С каждым последующим танцем, с каждым откровенным прикосновением, вздохом на разгоряченной коже Юри чувствует растущее между ними сексуальное напряжение. Сладостные возбуждающие волны феромонов окутывают его. Запах желания альфы. Виктор держит его крепко, плотно прижимая к себе. Юри ощущает каждый изгиб сильного тела, горячий шепот ласкает его кожу, заставляя сотни мурашек бежать вниз по позвоночнику. От нахлынувших эмоций становится жарко и неудобно: вся кожа полыхает сладострастным огнём, и только губы Виктора способны утолить этот жар.

Был бы омегой — потёк…

Блядь!

Юри немного отстраняется от Виктора, тем не менее, оставляя руки на широких плечах.

— 10 минут. Я буду в одной из кабинок.

***​
Юри плещет холодной водой в лицо, пытаясь хоть немного привести себя в чувство, и недоверчиво смотрит в зеркало, натыкаясь на испуганный и алчный взгляд. Что он делает?.. Студент, трахающий своего профессора в сортире ночного клуба? Бета, решившая украсть кусочек чужого счастья? Юри чувствует тяжелый, но приятный запах альфы на своей коже. Въелся — не отмоешься. Виктор наверняка узнает его в институте по этому запаху. И всё же…

Японец вновь смотрит в зеркало, поправляя размытый водой макияж. Стрелки выходят кривоватыми из-за предательской дрожи рук. Черт, черт, черт! У него слишком мало времени. Виктор не должен узнать, что он бета. Юри быстро запирается в пустой кабинке и нервно высыпает содержимое своей сумки. Расчёска, кредитки, органайзер студента, упаковка жвачек. Наконец, пальцы натыкаются на заветные флакончики. Юри мысленно благодарит предусмотрительного Пхичита и наносит на бархатки феромоны омеги. Растирает сладкий клубничный аромат вдоль вен, брызгает немного на грудь, стыдливо потирая соски. Впрочем, на стыд у него тоже нет времени. Кацуки нагибается и подбирает второй флакон, на мгновение замирает, всматриваясь в прозрачное содержимое, и отщелкивает крышечку. Вязкая густая жидкость без запаха холодит пальцы. Юри вздыхает и наклоняется, вцепившись в край сливного бачка для равновесия. Он должен подготовить себя: пара резких болезненных движений, и вот уже содержимое флакона медленно перетекает в него. Странные волнующие ощущения. Юри сжимается, стремясь удержать жидкость внутри, но некоторые густые струйки всё же устремляются по его бёдрам, он подхватывает их пальцами и растирает по паху. Затем быстро натягивает спущенные брюки, поправляет рубашку и выходит из кабинки.

И довольно вовремя.

Альфа распахивает двери. Юри стоит, небрежно облокотившись о длинный ряд раковин для мытья рук.

— Ты пришёл…

Никифоров хмыкает, втягивает ноздрями воздух и запирает двери. Металлический щелчок подтверждает, что они одни. Ненадолго, но всё же. Определённо, у них есть время, чтобы заняться быстрым страстным сексом в туалете ночного клуба.

Юри слегка дрожит от охватившего его волнения, но лишь выше вздёргивает подбородок.

— Так и будешь там стоять? У нас не так много времени.

Никифоров вздрагивает и в пару шагов сокращает разделяющее их расстояние. Резким уверенным движением он разворачивает Кацуки лицом к зеркалу, плотно прижимаясь к нему со спины. Юри совершенно обездвижен. Единственное, что он ощущает — жар чужого тела и жадные голодные поцелуи на своей шее. Новая волна дрожи проходит по его телу, и на сей раз Юри совершенно не уверен, что она от страха или волнения. Виктор обвивает его руками, прижимая ещё больше. Юри чувствует все мышцы красивого тела альфы, чувствует, как эрегированный член прижимается сквозь ткань. Это заводит ещё больше. Распаляет, заставляя кровь бежать быстрее по венам. Яркие всполохи желания рождаются в его естестве и разносятся по телу, отражаясь золотистыми огнями вожделения в карих глазах.

— Какой же ты красивый… Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа…

Губы Виктора вычерчивают на его шее дорожки поцелуев, замирая над пульсирующей синей венкой. Юри нестерпимо хочется сорвать мешающую бархатку, обнажить нежную кожу и подставить шею альфе. Безумное всепоглощающее желание. Юри даже немного скулит от его болезненной остроты. Чтобы отвлечься, он слегка отталкивает блондина и разворачивается к нему лицом, впиваясь в нежные губы. Тут же их языки сплетаются, даря Юри новые потрясающие ощущения. Брюнет просто тонет в этом поцелуе, наслаждаясь умелыми движениями чужого языка в своём теле. Определенно, если у профессора и была слава плейбоя, то возникла она не на пустом месте. Виктор уверенно проталкивает язык, пробегается вдоль жемчужин зубов, нежно касается щёк и вновь сплетает их языки. Резкие быстрые движения с терпкими нотками алкоголя. Юри нравятся эти откровенные движения.

— Мм… Какой же ты <i>сладкий</i>, восхитительно <i>сладкий…</i> Зачем запах прячешь?..

Хриплый голос альфы, полный желания, совершенно не помогает сосредоточиться. О чём он? Юри переборщил с феромонами? Мысли бессвязно путаются в голове брюнета. Как много слов! Они ведь не за этим сюда пришли.

— В-виктоор… — слабый полувсхлип, полустон слетает с его горячих губ. — Помоги мне…

— Конечно, Азуми!..

Чужое имя неприятно царапает слух, но Юри уже ничего не может и не хочет говорить. Хоть и Азуми, лишь бы Виктор и дальше касался его <i>так</i>. Руки альфы скользят по его телу. Пара мгновений — и вот уже дорогая рубашка валяется в углу. Юри не успевает даже вздрогнуть от касания охлаждённого кондиционером воздуха — жаркие губы Никифорова быстрее. Невесомые быстрые поцелуи покрывают его плечи, ключицы, касаются груди. Брюнет не может сдержать негромкого довольного стона, когда Виктор прикусывает его сосок. Довольно чувствительно, до ровного следа ряда зубов на белой коже японца. И тут же извиняется, нежно зализывая ранку. Ласкает языком, посасывая чувствительную бусинку соска. Слишком много и слишком мало. Юри тихонько хнычет и нетерпеливо сжимает пальцами другой сосок. Сжимает до легкой приятной боли, отпускает и снова требовательно потирает. Чувствительная припухшая кожа горит под его пальцами, стократ усиливая чувствительность и наслаждение.

— О малыш, ты такой горячий! — в голосе альфы неприкрытый восторг. — Разреши мне.

Его похвалил альфа! Юри довольно урчит и притягивает Виктора к себе, вплетая пальцы в шелковистую платину волос. Ноги совершенно отказываются его держать, и он повисает на Викторе, вцепившись в отвороты пиджака.

— Вик…

— Тш… малыш… Позволь! — Виктор легко подхватывает Юри за бёдра и усаживает на мраморную столешницу. Теперь они на одном уровне. Юри может взглянуть в сапфировые глаза, коснуться точеного подбородка. Виктор стоит между его ног, недвусмысленно потираясь пахом. Жаркие волны чистого вожделения скручивают внутренности Юри, концентрируясь в пульсирующей плоти. Виктор подтягивает его к краю столешницы и на миг замирает, встретившись с затуманенным взглядом карих глаз.

Юри судорожно кивает, давая разрешение, и тут же руки Никифорова избавляют его от ненужного элемента гардероба — брюки и нижнее белье Кацуки отправляется к скинутой ранее рубашке. Виктор широко разводит его ноги, придерживая бёдра над коленями. Юри вспыхивает под изучающим взглядом, но не может даже и пошевелиться в руках альфы. Остается только надеяться, что он и там похож на омегу, да благодарить удивительную растяжку, что осталась от занятий фигурным катанием.

Виктор довольно рычит. Воздух наполняется удушающим ароматом похоти.

— Красивый!.. Мой… Для меня… весь.

Виктор отпускает одну его ногу и кладет руку на изнывающий сочащийся член. Юри выгибает от избытка эмоций. Он откидывается назад, упираясь затылком в холодную гладь зеркала. Сердце бешено бьётся в груди, а дыхание совершенно сбивается, срываясь с губ хриплыми жаждущими стонами. Единственное, почему он ещё не падает — крепкая хватка альфы. Наверняка, на коже останутся темные следы от пальцев, но Юри даже так больше нравится. Пусть будет напоминание. Что не приснилось, что не было плодом хмельного воображения.

Виктор ласково касается члена, пробегаясь по рисунку вен, очерчивает головку и приставляет пальцы к колечку мышц. Юри чувствует, как разогретая смазка медленно вытекает из него под нажимом пальцев, растекаясь горячими струйками по бёдрам. Вот чёрт! А если этого недостаточно? Если Виктор поймёт, что он не омега? Если…

Юри вновь выгибается и прижимается в требовательном поцелуе к губам Никифорова. Целует как в последний раз: со всей накопившейся страстью и чувством неиспользованной любви. А затем прикусывает до крови нижнюю губу Виктора. Почему бы и ему не оставить метку на этой альфе?

— Ну, может, уже сделаешь что-то? У нас времени не так много, — слова звучат насмешливо и призывно. Тёмные нотки вожделения окрашивают его голос в новые тона, заставляя звучать как-то по-новому, особенно. — И без узла.

Пепельноволосый замирает. Юри быстро отворачивается, избегая изумлённого взгляда голубых глаз. Виктор что-то неразборчиво бормочет и входит в японца одним быстрым движением.

— Хочешь пожестче? Быстрее? Не пожалеешь-то?..

Каждое слово альфы сопровождается резким движением бедер. Сразу и полностью, на всю длину, не давая и минуты привыкнуть. Юри чувствует жгучую боль от растянутых мышц (Ками-сама, он все же не омега!), словно весь воздух вмиг выбивает из лёгких, а в уголках глаз собираются капли влаги. Чтобы хоть как-то отвлечься, он приподнимается на руках и прижимается к обнажённому торсу Виктора. Воздух вокруг них буквально пропитан феромонами, но этого сейчас слишком мало. Юри утыкается в шею альфы, вдыхая густой морозный аромат. Запах насыщает, проникает в него, даря потрясающее ощущение спокойствия и защищённости, остается на коже. Прекрасный льдистый аромат с толикой мяты. Юри льнёт к Никифорову, ласкается, стараясь как можно больше оставить этого запаха на себе.

Постепенно болевые ощущения проходят, сменяясь острым чувством нереального удовольствия. Теперь каждый толчок дарит яркие сладостные эмоции, наполняющие тело Юри. Словно все нервы вспыхивают разом в его теле. Юри сгорает в этих чувствах. Реальность сжимается до рельефного тела альфы, до мягкого дыхания на его щеке и до прекрасных лазоревых глаз, томно глядящих из-под длинных ресниц. А затем взрывается миллионами искр. Юри скулит и кончает в руку Никифорова. Виктор еще толкается в нём, а потом выходит резким движением. Брюнет успевает заметить растущий узел на члене альфы, прежде чем Никифоров плотно прижимает его к себе. Так они и застывают на некоторое время, просто прижимаясь друг к другу. Юри легко перебирает пряди серебристых волос, а Виктор нежно вырисовывает круги на чужой спине. Сладкие мгновения близости. Мгновения…

Юри отталкивает альфу и соскальзывает со столешницы. Ноги тут же подкашиваются, и только быстрая реакция да спасительная стенка не дают упасть на пол. Юри ненадолго застывает, прислушиваясь к новым ощущениям тела, и затем подходит к своей одежде, лежащей темной грудой на светлом кафеле. Извлекает рубашку, недовольно морщится, осматривая её, и надевает. Разворачивается к Виктору. Никифоров всё так же стоит у раковин с прикрытыми глазами и расслабленным выражением на лице. Невероятно красивый и недосягаемый.

— Послушай, Виктор… — Юри очень старается, чтобы голос звучал вежливо-нейтрально. Хотя до безумия хочется прижаться к этому альфе и кричать от избытка диких незнакомых чувств. — Это было приятно. Очень… Но это не то место, где можно расслабиться. Нам же уже стучали? Тебе нужно ещё немного времени… Твой узел… — Юри искренне надеется не сгореть, пока говорит эти слова. — Подождёшь меня в кабинке? Я принесу нам что-нибудь выпить. Коктейль.

Юри быстро натягивает одежду и, убедившись, что Виктор скрылся в дальней кабинке, открывает входную дверь. Тут же его прожигает несколько недовольных взглядов омег. Слава небесам, ни одного альфы. Чувствуя в воздухе тяжёлые феромоны альфы, они не возмущаются, лишь недовольно оглядываются на Юри и что-то зло шепчут.

Юри же проталкивается к выходу на негнущихся ногах. Он не может вернуться к своему альфе. Это значило бы лишние вопросы и не слишком приятные ответы. Здесь, в полутемном клубе и под влиянием паров алкоголя, он ещё может изображать омегу. Но вот далее… Юри раздосадованно трясёт головой и выбегает на ближайшую парковку в поисках такси. В конце концов, это ничего не значащая ночь для них обоих.

***​
Спустя три дня Юри лениво подпирает одну из стенок небольшой аудитории. Он стоит немного в стороне, желая укрыться от многоголосого шума толпы студентов. До него доносятся негромкие голоса, смех, обрывки фраз. Юри только тяжко вздыхает и ещё плотнее кутается в большой тёмный шарф. Странная одежда для жаркого летнего дня, но пусть он выглядит полным чучелом, лишь бы Никифоров его не узнал. Юри нервно сжимает зачетку в дрожащих пальцах и вновь углубляется в нерадостные мысли. Сколько раз он уже обманул Никифорова? Притворился омегой, сбежал из клуба, бросив Виктора в кабинке туалета… Имя поддельное… Очередной печальный вздох срывается с губ Кацуки. А если альфа узнает его по запаху? Самому Юри кажется, что он полностью пропах альфой. Льдистый запах въелся под кожу, проник до самых костей. Юри провёл не один час в душе, раздирая кожу жесткой губкой, чтобы избавиться от этого запаха. Тщетно. Пчихит потом его нюхал и сказал, что ничего не чувствует. А вот Юри чувствует. Совсем тонкий аромат, на грани слышимости. Пхичит назвал его параноиком. Возможно. Но пусть он лучше перестрахуется. Юри вновь поправляет шарф, натягивая его чуть ли не до глаз. Нейтральный запах с блокаторами. Да он же бета, он вообще ничем не пахнет и не чувствует! И всё же… Вот войдёт он в кабинет. Никифоров узнает запах, почувствует. Резко вскочит из-за стола и подойдёт к Юри, посмотрит в глаза долго и нежно, а потом поцелует… Страстно, с языком… Скажет…

— Юри! Ты слышишь? Нашёл время мечтать. Зачётку давай, говорю.

Резкий голос выбивает из мечтаний. Юри моргает и растерянно смотрит на невысокую фигуру омеги с яркими волосами, стоящую перед ним.

— Ох!.. — вздыхает староста соседней группы. — Да быстрее. Никифоров всем сегодня автоматом зачёт ставит. Вот повезло!

И выхватив зачётку у Кацуки, добавляет её к внушительной стопке зачёток в своих руках, а затем исчезает за дверями аудитории.

Спустя пятнадцать минут Юри получает обратно зачётку с аккуратной надписью «зачтено» и размашистой подписью Никифорова. Вот так просто. Последний зачёт. Осталось сдать только один экзамен сегодня, и он свободен. Юри опускает руку в карман и извлекает белый прямоугольник авиабилета. Дата — завтрашнее число. Всё складывается более чем удачно. Завтра он улетает на каникулы в Японию. При воспоминании о доме нежная улыбка касается его губ. Родители, любимая собака… и никакого профессора русского языка и литературы.

Чудесно.
 
#5

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Два месяца спустя.

Япония, о. Кюсю, префектура Сага.

Бледный электрический свет наполняет помещение. Юри нервно ежится на стуле и переводит взгляд за спину доктора, рассматривая яркий пропагандистский плакат о семейной жизни. Прекрасный мужественный альфа и хрупкий изящный омега лучезарно улыбаются друг другу под размашистой надписью «Хотим крепкую семью, мы любовь храним свою!».

— Кацуки-сан… Вы меня слышите? Может, воды? Вы очень взволнованы, вам нужно успокоиться.

Юри чувствует в дрожащих пальцах холодное стекло стакана. Хочется верить, что вода действительно поможет успокоиться, сконцентрироваться на словах доктора.

Невысокий брюнет с приятными чертами лица и заботливой улыбкой на губах. Ямада Казуки. Бета.

— Вам лучше? Мы можем продолжать?

Юри делает еще пару небольших глотков и слабо улыбается.

— Да, конечно… Извините.

— О, ничего страшного! Не каждый день узнаёшь такие новости. Ваш случай… — доктор откидывается в кресле и довольно улыбается, изобразив в воздухе некую загадочную фигуру, — весьма и весьма редок. Не скажу, что уникален. Мировой медицине известно достаточно подобных случаев, но всё же. Вас можно поздравить Кацуки-сан — вы становитесь омегой. Ваш организм уже начал перестраиваться.

— Вы уверены? — слова слетают тихим хрипом с губ Кацуки. — Извините, но это так неожиданно. Я… и омега…

— Конечно! — кажется, что сияющей улыбкой врача можно расплавить все ледники мира. — Ваши анализы подтверждают это. У вас нет никаких оснований не доверять нашей клинике. К тому же ваши симптомы. Вы еще испытываете это?

Апатия, сонливость, головокружения, перепады настроения и прочее. Целый спектр неспецифических симптомов. В последний месяц вставать по утрам становилось всё тяжелее и тяжелее, а слабость и легкая тошнота в течение дня стали привычными спутниками. Хотелось только одного — завернуться в большое теплое одеяло и ничего не делать. Тихонько лежать в безмолвии собственной комнаты, глотая соль непролитых слёз. Родители, видя такое состояние сына, отправили его в клинику. И вот теперь Юри сидит в небольшом, пахнущем медикаментами помещении, рассматривает рекламный плакат и пытается заново воссоздать свой внутренний мир, разрушенный словами доктора. Он и омега… Несовместимые понятия.

— Мне жаль, — сочувствующие нотки окрашивают баритон доктора, — но симптомы в ближайшее время не исчезнут. Ваш организм перестраивается. Словно превращение обычной гусеницы в прекрасную бабочку, если хотите. Удивительные процессы требуют время. Ваши симптомы будут проявляться ещё более ярко. До первой течки. Не беспокойтесь, чтобы понизить их интенсивность, я выпишу вам несколько рецептов. Плюс, вам понадобится рецепт на более сильные блокаторы запаха от альф. Вам теперь обеспечено повышенное внимание, Кацуки-сан, вы должны быть осторожнее.

Юри рассеянно кивает, слушая слова доктора.

— Ямада-кун, спасибо. Но я не понимаю, почему я? Вокруг множество бет, и они не превращаются неожиданно в омег или альф, нет! Почему это случилось со мной?

— Ох, тут может быть множество факторов. — Брюнет в белом халате склоняется над столом, быстро водя ручкой по чистым бланкам рецептов. — Если честно, у медицины нет однозначных ответов на этот вопрос. Гормональный сбой, реакция на стресс, рецессивные мутации… А может быть, и более приятная причина — вы встретили своего истинного! — Ямада отодвигает очередной бланк и одаривает японца теплым лукавым взглядом.

Юри лишь устало машет головой, опровергая слова доктора: — Всё ещё верите в сказки об истинных?

— Почему же сказки? — легкая тень омрачает черты врача. — Наукой давно подтверждено их существование. Вы даже могли среагировать на кого-то. Очевидно, что это был альфа. Подумайте об этом. И кстати, говоря об альфах. Вам нужно подготовиться к первой течке. На правах вашего лечащего врача я вам очень настоятельно советую отнестись к ней с должной серьёзностью. Найдите опытного и внимательного альфу, которому сможете довериться. Это поможет вам пройти через первую течку с минимальным дискомфортом.

Юри слушает с холодной безразличной улыбкой. Фальшивой, как и слова доктора. Найти внимательного альфу для первой течки? А может, сразу звезду с неба? Равнозначные варианты.

Юри благодарит доктора, забирает рецепты и выходит из кабинета клиники с внушительной стопкой брошюр о прелестях жизни омег.

***​
Острые тёплые струи воды скользят по его коже, смывая усталость многочасового перелёта. Юри блаженно прикрывает глаза и наслаждается моментом спокойствия. Так просто отпустить себя, забыться и не думать ни о чём. Только он и безмятежность воды. Он даже не предполагал, что устал так сильно, пока не переступил порог их с Пхичитом квартиры. Скинув тайцу смску о возвращении, Юри направился в душ. Собственное тело в очередной раз преподносило сюрпризы: то неимоверно бросало в жар, то пронизывало холодом чуть ли не до костей. Вот и сейчас Юри ощутил противные приливы жара. Казалось, его окружает сухой раскалённый воздух, а одежда превратилась в плотный удушливый кокон, не дающий и намёка на спасение. Душевая сейчас казалась истинным подарком небес. Юри легко улыбнулся, намыливая тело специальным мылом. Не сказать, чтобы его запах как омеги был силён, но предосторожность не мешала. Не хватало ещё случайно подцепить какого-нибудь альфу на течку. Юри позволил последним струям омыть себя, унося воздушную мыльную пену, накинул полотенце и ступил на холодную плитку пола. Из-за двери душевой доносились звуки, а значит, его друг уже вернулся. Заметит ли он изменения?

Юри нервно всмотрелся в своё отражение в зеркале душевой. Изменился ли он? Юри задавался этим вопросом каждый день. Пресловутые омеги были хрупкими эфемерными созданиями. Словно созданные из стекла и света. Прекрасные и недосягаемые для Юри. Стала ли нежнее его кожа, а телосложение более хрупким? Тонкие черты лица и большие выразительные глаза, от которых альфы теряют голову? Кроткий нрав? Что из этого есть в нём? Юри придирчиво рассмотрел себя. Да, он похудел. Но это скорее от стресса. А вот все остальные признаки… Бета он всегда бета. Даже если теперь и родить может. Тяжело вздохнув, брюнет толкнул дверь и вышел, чтобы встретиться с другом.

— Юриии! — Пхичит налетел на него маленьким неугомонным вихрем. — Как же я соскучился! Лето не виделись! Как ты? Рассказывай! Я хочу знать всё, в сетях-то тебя нету.

Юри счастливо замер в крепких объятиях Чуланонта, прежде чем отстраниться. Он уже и забыл, насколько энергичен его друг. Словно маленький генератор позитива и весёлых идей.

— Пхичит! Я тоже рад тебя видеть! Как же я скучал все эти месяцы… так долго… без тебя…

Горло предательски сжалось от нахлынувших эмоций, а из глаз брызнули неуправляемые слёзы. Так и текли крупными сияющими горошинами, пока Юри сжимал плечи изумлённого такой реакцией друга.

— Из-извини… — наконец удалось выдавить Юри между рыданиями. — Это… организм… Прости, не хотел тебе говорить по телефону…

— Юри! Посмотри на меня. — Пхичит нежно обхватывает его подбородок и слегка приподнимает, заставляя взглянуть в глаза. В глазах Пхичита — неприкрытые беспокойство и волнение за лучшего друга. — Что случилось? Что ты не мог мне рассказать? Скажи мне теперь.

И Юри рассказывает. Начиная со странных симптомов и заканчивая постановкой не менее странного диагноза. С каждым его словом глаза Пхичита становились всё больше, пока, наконец, таец не сгрёб его в очередные объятия.

— Боже мой, Юри! Но это чудесно! Это просто невероятная удача. Как же я рад за тебя! Я могу написать об этом в твиттере?

— Спасибо за поддержку, Пхичит, но технически я ещё не полностью омега. Всё должно завершиться после первой течки. — Юри рассеяно поправляет сползшие на кончик носа очки и устало смотрит на тайца сквозь толстые линзы. — Я не хочу это афишировать. Для всех я пока бета.

— Бета… — растерянно переспрашивает Пхичит. — Юри, тебе нужно альфу найти, партнера. Как ты течку собрался-то проводить? А гнездо? Кому ты его строить будешь? Для себя? Ты не сможешь пройти через всё это один. Юри…

— Пхичит! — резко обрывает японец. Сколько вопросов, на которые он и сам не знает ответов. — Я справлюсь один. Я всё обдумал и решил. Первую течку я проведу без альфы. Так безопаснее и проще. Всё будет хорошо. Я не буду строить гнездо.

Ответом служит скептически поднятая бровь. Пхичит недоверчиво хмыкает.

— Юри, послушай…

— Давай сменим тему.

— Хорошо, — небрежно пожимает плечами Чулантот. — Сменим. Что с Никифоровым?

— Я не знаю, о чём ты.

— Знаешь.

— Не знаю.

— Знаешь, но не признаёшься. Юри, я видел твоё тело на следующее утро. Все эти отметины… Откуда бы ты их получил? Ты ушёл с Никифоровым. — Пхичит сидит на другом конце старенького дивана. Довольно далеко, чтобы Юри мог касаться его только кончиками пальцев ног, и достаточно близко, чтобы рассмотреть озорные искры веселья в глубине карих глаз. — Наш профессор горяч?

— Я… Я не помню. Может, это был не Никифоров?

— Юри, ты сам-то себе веришь? Кто, если не он? — Пхичит просто отмахивается от страхов Юри. — Теперь ты можешь сравняться с ним, попросить его стать твоим альфой.

— Нет!.. — протестующе выдыхает Кацуки, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. Он и Никифоров… Что за безумие!

Пхичит молча смотрит на него некоторое время. Юри отворачивается. Тут себе бы убедительно солгать, не говоря уже о Пхичите.

— Хм… Во всяком случае, я говорю о его лекциях. Он у тебя семестр ведёт. Так и будешь игнорить? Это может плохо кончится. Второй раз он не простит тебе пропуск занятий.

Юри перебирается по дивану и неуверенно прислоняется к плечу тайца. Заботливые руки тут же ложатся на его плечи. Теплый, дружеский жест. Чтобы там ни было, а Пхичит его настоящий друг. Верный и заботливый. Понимающий, как никто.

— Ну если его лекции снова не первой парой после моей подработки, то, вероятно, я схожу. Это ведь неплохо.

— Конечно, неплохо! Такой горячий альфа. Аполлон во всей красе! Позволишь ему ввести тебя в большой мир грязного секса?

— Пхичит!..

Юри дурашливо пинает друга и застенчиво смеется. Все таки хорошо, что у него есть такой замечательный друг. Юри определённо повезло.
 
#6

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Тонкий навязчивый аромат… Едва заметный, чтобы ощутить дискомфорт от его присутствия и достаточно сильный, чтобы полностью завладеть обонянием. Никифоров слепо смотрит в журнал на расплывающиеся строчки, пытаясь совладать со своими мыслями и эмоциями. Студент у доски рассказывает что-то о речевых оборотах в русском языке. Вероятно, достаточно хорошо, чтобы получить высокий балл. Никифоров все равно ничего не слышит. Сил хватает только нацарапать в журнале «отлично» и выбежать за дверь под изумленные возгласы учащихся. Не слишком презентабельно для профессора, но вполне допустимо для Виктора Никифорова. Вбежав в полупустой холл, Виктор застывает на лестничной площадке второго этажа и сжимает похолодевшими пальцами гладкий металл перил, всматривается в несколько одиноких групп студентов, лениво бродящих по первому этажу. Лёгкий аромат ванили последний раз ласкает ноздри и растворяется в прохладном воздухе помещения, оставляя после себя острые чувства неудовлетворённости и досады. Виктор зло пинает ближайшую опору ажурных перил, не заботясь о состоянии своих туфель, и возвращается в учебный класс.

Снова и снова. Его личное безумие. Запах миндаля и ванили. От его раздражающей неуловимости хочется досадливо рычать, распугивая окружающих бет и омег. Крис только посмеивается над ним, говоря, что он ничего не чувствует. А вот Никифоров чувствует. Да так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни спать, ни есть не может.

Виктор огорчённо вздыхает и устало склоняется над столом, сдвинув на край стопки книг по языку. Сколько раз он уже выбегал из кабинета? Носился по этажам, вылавливая сладкий и знакомый аромат? Почувствовав его первый раз, Виктор чуть мозги не сломал, пытаясь вспомнить, где он его чувствовал ранее. Осознание пришло неожиданно. Память подкинула фрагменты презентации Плисецкого, нескончаемые бокалы шампанского и красивого темноволосого омегу. А дальше всё словно в тумане. Они переспали? Виктору кажется, что он может вспомнить удушающие звуки ревущей музыки, хриплые стоны омеги под ним и жар нежной кожи на подушечках пальцев. И притягательный аромат. Смешанный с запахами других омег, дешевой клубничной отдушки и неприятно царапающих обоняние дезинфектантов, но все равно соблазнительный и желанный. Странный коктейль безумной ночи.

К слову, он пытался найти того омегу. И вот тут начались странности. По факту агентство не предоставляло им никаких омег в тот вечер. Холодный услужливый голос менеджера извинился, ссылаясь на документы. Никаких омег для эскорта на имя Джакометти.

Достаточно, чтобы почувствовать себя сумасшедшим. Впрочем, вероятно, они попали на теневой бизнес. Призрачный эскорт из сомнительных омег с ненастоящими именами. И концов не найдешь. Благо, что не подцепили ничего тогда. И на том спасибо.

И вот сейчас снова этот неуловимый дразнящий аромат. Виктор бессильно сжимает руки, откидываясь на высокую спинку стула. Как найти его обладателя? Обнюхивать всех студентов на входе он не может. К тому же студенческий городок занимает несколько корпусов, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. Попробовать заглядывать на все лекции в университете? Записаться дежурным по общежитиям?

Безумие. Ему нужно отвлечься. Вечер в компании Криса кажется вполне приемлемой перспективой. Виктор отталкивает стул и легко встаёт из-за стола. Закидывает в сумку пару книг и конспектов и растерянно застывает. Его перчатки. Они исчезли. Виктор готов поклясться, что клал их в ящик стола, но их там нет. Он выдвигает все ящики, перетряхивает их содержимое, натыкаясь на мелкий канцелярский мусор из скрепок и огрызков карандашей. Не более. Виктор проверяет ещё раз сумку и карманы пальто. Тщетно. У него украли перчатки. Дизайнерские перчатки из светлой тонкой кожи. Подарок Криса.

Блядь.

***​
Спустя неделю они сидят с Крисом в студенческом кафе. Небольшой столик стоит несколько отдельно от остальных, надёжно укрытый от любопытных глаз раскидистыми ветвями папоротника и монстеры. «Столик преподавателей», как его окрестили студенты.

Вот и сейчас Никифоров сидит за ним, вперив злой недовольный взгляд в одинокую сосиску и гарнир из холодных макарон на своей тарелке.

— Я, конечно, понимаю, что это студенческая столовая, но разве это можно есть? Отвратительно!

— Ну не знаю, Никифоров, поджарка довольно вкусная. Надо было ее брать, а не эти ваши сосиски, — самодовольно отзывается Крис с другого конца стола, смешивая в тарелке кусочки мяса и пюре. — Вполне съедобно.

Виктор посылает ему ледяной взгляд голубых глаз и вонзает вилку в рыхлое тело сосиски. Чиркнув протестующие по тарелке, вилка согнулась под углом в 90 градусов. Виктор так и застыл с ней в руках, рассматривая ровный изгиб.

— Послушай, — теплая ладонь легла поверх его собственной. — Что происходит? Я знаю тебя, Виктор, и это не ты. Ты можешь мне всё рассказать. Пожалуйста. Пока ты не распугал своими феромонами всех омег в радиусе километра. Даже мне дышать тяжело.

Виктор откидывает сломанную вилку и оглядывается на помещение кафе. Они с Крисом сидят чуть ли не в центре круга: все соседние столики пусты, а учащиеся сидят за самыми дальними столиками, бросая в их сторону опасливые взгляды.

Презрительная усмешка кривит его губы: — А что говорить, Крис? Жизнь — дерьмо? Я облажался?

Mon cheri...

Виктор склоняет голову, прячась за рваной завесой серебряных волос.

— Я ходил по общежитиям. Не с тобой в клуб, а по гребаным студенческим общежитиям. И это только чтобы найти омегу. И знаешь что? — голос звучит сухо и надтреснуто. — Его там нет. Я перенюхал каждую блядскую комнату этих блядских общежитий. Это клиника, Крис?

Джакометти смотрит заботливо — в зелёных глазах нет и намека на насмешку. Швейцарец лишь крепче сжимает руку друга, желая успокоить.

— Все хорошо, Виктор. Это не странно. Просто ты ищешь своего омегу. Я думаю, он удивительный.

— Удивительный настолько, что я не знаю, чего хочу больше — задушить его или трахнуть, — вздыхает Виктор. — Боюсь, что все сразу.

Время обеденного перерыва быстро подходит к концу, и им пора прощаться. Виктор бросает последний недовольный взгляд на свою тарелку, допивает остатки апельсинового сока и встаёт из-за стола.

До лекции остаётся совсем немного времени, и Виктор сидит в своем кабинете, подготавливая необходимые материалы. Складывает распечатки, просматривает методички, проверяет флешку с данными. Стол кажется непривычно пустым. Чего-то определенно не хватает. Виктор растерянно пробегает глазами по гладкой лаковой поверхности. Его шарф! Темный прямоугольник кашемира ещё утром лежал на его столе, и вот теперь… Блондин быстро заглядывает под стол, надеясь отыскать пропажу, но шарф и там не находится. Очередная кража. У альфы Никифорова.

Виктор издает полный гнева рык. Кому-то нужны проблемы? Что ж. Он их получит. Не сомневайтесь.

Никифоров ещё раз рычит и быстро выходит из кабинета, громко хлопнув старенькой дверью. Белое облачко потолочной побелки оседает на пол. Его ждут в аудитории. Ему нужно провести лекцию.

— Криспино… Бабичев… Попович…

Мрачный, звенящий от плохо сдерживаемого гнева, голос профессора разносится по аудитории, заставляя студентов нервно зашептаться по рядам.

— Кацуки… Кацуки?

Виктор отрывает взгляд от аудитории и смотрит на ровный ряд энок в журнале. Ни одного посещения с начала семестра. Ручка скрипит под нажимом пальцев и оставляет рваный след на бумаге при написании очередного «н».

— А я его вообще видел? Ни одного посещения. Интересно, это только мне так везёт? — риторические вопросы улетают в глубь аудитории, теряясь в нервной опасливой тишине.

— Передайте ему, что я жду его на факультативе в четверг в шесть вечера, если он ещё хочет учиться в этом университете. С летним заданием. Не придет — будет отчитываться уже в кабинете Фельцмана. Уяснили? Продолжим…

***​
Пхичит растянулся на диване с большой тарелкой бутербродов. Диван довольно старенький, купленный на распродаже, и, если сесть неаккуратно, можно получить несколько впивающихся в тело пружин. Но они с Юри приспособились: каждый нашел по кусочку безопасного и относительно уютного места, и садились только туда. Вот и сейчас Пхичит сидел на правом краю дивана, облокотившись на мягкий подголовник. Тарелка с несколькими бутербродами была поставлена на колени, а комнату заполнял аппетитный запах копчёной ветчины и сыра.

— «Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде…»

Тихое бормотание Кацуки заполняет комнату с другой стороны дивана.

— «Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил…»

— Учишь? Кого хоть?

Юри отрывает затуманенный взгляд от книги и смотрит на друга.

— Стихи… Маяковский.

Пхичит аж присвистывает в ответ.

— Мм… А что сразу не Пастернака? Или Бродского? Тоже ведь хорошие стихи писали.

— Пхич, я не понимаю. Не мешай, я должен выучить к четвергу. Никифоров на принцип пошел. Мне уже полпотока позвонило сегодня.

Юри отодвигается от друга и ниже склоняется над книгой. Строчки витиеватого стихотворения пляшут перед глазами и никак не хотят оставаться в памяти. Юри в который раз нервно закусывает губу и вчитывается в строки.

— Юри, я серьезно. Почему Маяковский? Все Пушкина всегда учат. Ну знаешь: "Я помню чудное мгновенье…»

«Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.»

Произносит в его голове голос Никифорова. Полустертое, но от этого не менее дорогое воспоминание. Странно, вот сам вечер в клубе Юри не помнит, а хриплый прерывистый голос Никифорова помнит. И взгляд его бирюзовый, темный от страсти.

— Я Маяковского лучше.

Пхичит лишь пожимает плечами, принимая ответ друга.

— Как хочешь. Всё равно не выучишь.

— Пхич!..

— Да что Пхич? Я серьёзно. Ты за лето не выучил, а тут за пару дней. Да ещё и в твоём состоянии. У тебя течка через пару дней начнется. Ты уже ничего не соображаешь. Как ты в универ собрался? Там же альфы!

Юри несколько теряется от обидных слов друга, но отступать не собирается. Если он не явится — профессор добьется его отчисления. Юри лишь плотнее укутывается в черный шарфик, вдыхая успокаивающий запах мятной свежести, и упрямо смотрит на тайца.

— На такси поеду. Выпью блокаторы и подавители. Думаю, я успею до течки.

— Ой ли! — недоверчиво вздыхает Чуланонт. — Ты гнездо уже полноценное построил посреди комнаты. Дышать даже мне невозможно. Все в ванили и миндале. Я, кстати, съезжаю на несколько дней, чтоб не мешать. И ты мне о благоразумии рассказываешь? Ну какие стихи сейчас, Юри? Я тебя вообще на улицу выпускать боюсь.

Юри слегка краснеет и, соскочив с дивана, отходит к гнезду. Его первое гнездо. Возможно, оно и не такое красивое, как в интернете, и не совсем ещё закончено, но оно милое и уютное. Внутри можно вытянуться во весь рост и зарыться в мягкие подушки, когда кожа станет слишком чувствительной и горячей. Милый, укромный уголок для двоих. Вот только в этом гнезде он будет один. Одна мысль о том, чтобы пригласить незнакомого альфу, вызывает болезненные спазмы в животе и острое чувство неприязни. Нет, нет и нет! Если и приглашать кого-то, то только подобного Никифорову. Такого же невероятного и прекрасного.

— Ты ему лучше коньяк предложи, — меж тем продолжает Пхичит, — больше толка будет. Как там у вас в Японии говорят? Что хочет господин профессор? Стихи, коньяк, а может, меня? Тебе пойдет!

Ответом служит прилетевшая диванная подушка и смущенный стон Юри. Пхичит едва успевает отбить ее и защитить тарелку с остатками закуски

— Да что? Он оценит! И коньяк, и тебя в его шарфике. Он тоже недавно крышей поехал. С лекций выбегает, по универу бегает за студентами. Вы будете чудесной парой, Юри! Ты, главное…

Но договорить у Пхичита не получается. Юри, даром что слабый омега, объявляет ему настоящий подушечный бой и заставляет быстро ретироваться в спасительную кухню под звонкий заливистый смех их обоих.
 
#7

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Теплые лучи позднего осеннего солнца нежно скользят по его коже, оставляя легкие невесомые поцелуи. Юри глубоко вдыхает терпкий влажный воздух, пропитанный запахами пожухлой листвы, и переводит взгляд на небо. Удивительно чистое и глубокое. Прекрасное в своей первозданной красоте. Небольшая стая птиц разрезает бездонную гладь острыми взмахами крыльев, и вновь всё погружается в безмолвие и спокойствие.

Несколько бесконечных мгновений юноша просто стоит на крыльце университета, позволяя умиротворяющему спокойствию просто обвить его, проникнуть в каждую клеточку истерзанного тела. Спокойствие и ясность. То, чего ему так не хватает в последнее время. Опять втягивает ноздрями воздух, ощущая слабый морозный аромат с мятной горчинкой. Теплый и уютный запах его альфы. Мягкая зачарованная улыбка касается его губ, заставляя глаза мечтательно вспыхнуть. Юри любовно поправляет светло-серую ткань пиджака в руках и легко сбегает с мраморных ступеней, направляясь в ближайший сквер.

Он выбирает одну из множества одиноких скамеек и присаживается на неё. Здесь, в парке, он словно укрыт от всего остального мира. Гибкие изящные ветви рябины надёжно скрывают его от посторонних любопытных глаз. А вот Юри их всех видит. Серые безликие фигуры, спешащие домой. Вечер четверга…

Настойчивая трель телефонного звонка выводит его из раздумий. Юри печально вздыхает и извлекает из кармана пиджака вибрирующий глянец телефона. «Крис» — сообщает надпись на экране. Юри растерянно смотрит на светящийся экран и отклоняет вызов. Спустя пару мгновений экран вновь вспыхивает входящим сообщением. Юри не смотрит. Вместо этого он откладывает телефон и вцепляется в собственные волосы. От накативших эмоций хочется громко выть, но всё что он может себе позволить — закусить костяшки собственных пальцев. До боли. Лишь бы заглушить этот крик, рвущийся из груди.

Блядь!.. Что ж он сделал сегодня?!.

Ему нужен совет, помощь. Дрожащими пальцами Юри набирает номер соседа по комнате. Пара гудков, и вот уже бодрый голос Пхичита раздаётся в трубке.

— Юри! Ты как? В порядке? Нормально-то добрался со своей течкой? Ох, нужно было поехать с тобой! — Пхичит засыпает его множеством вопросов, не давая и слова вставить. — А со Стариком-то что? Как отработка, Юри?

— Пхичит… — слова слетают тяжким грузом с дрожащих губ Юри, прерывая эмоциональный поток речи друга. — Я… Я не в универе…

— Юри? — в голосе Чуланонта тут же вспыхивает острое беспокойство. — Юри, что случилось? Ты в порядке? Скажи мне…

— Пхичит, я не знаю… Я был в универе. А потом…

***​
Юри нервно мнётся перед кабинетом профессора Никифорова. Технически, это не только кабинет Никифорова: здесь же располагается ещё несколько столов преподавательского состава. Но Виктор выбрал для дополнительных занятий четверг, и остальные преподаватели разошлись по домам, оставив его с безалаберными студентами и стопками журналов и программ.

Кацуки ещё некоторое время топчется возле двери, не решаясь переступить порог помещения. Несколько раз он кладёт дрожащую, липкую от пота руку на металлическую ручку двери и вновь убирает. Страх и волнение скручивают внутренности в тугой клубок. Профессор там? Узнает ли он его? Нет, это невозможно… Хорошо, а если не узнает? Спросит задание? И что ему ответить?

Как бы Юри не хотелось этого признавать, но Пхичит оказался прав — он не смог выучить. Ни строчки этого проклятого стихотворения. Лишь сумятица в голове из обрывков фраз. Возможно, он неправильно выбрал стихотворение. Или дело в его наступающей течке. Даже несмотря на блокаторы и подавители, он чувствует приступы необузданного желания, что вспыхивают в его естестве и сладострастными волнами расходятся по всему телу. Все запахи враз обретают свою силу, расцвечивая мир яркими красками похоти. Юри Кацуки должен принадлежать. Молодому и сильному альфе. Желательно Никифорову.

Юри толкает незапертую дверь и оказывается в пустом кабинете. Он пришёл слишком рано? Профессор задерживается? Юри нужно выйти и подождать снаружи, но вместо этого он подходит к одному из столов, безошибочно находя нужный. Дивный, успокаивающий запах… Юри хочется укутаться в этот запах, как в мягкий плед, оставить его на своей коже, унести в волосах, чтобы вдыхать, вдыхать и вдыхать. До боли в лёгких и дальше. Ему слишком <i>мало</i> Виктора. Юри усаживается в синее офисное кресло, откидываясь на мягкую спинку, пробегает пальцами по подлокотникам. Внутренний омега срывается на ультразвук от писка счастья. Юри безмятежно улыбается и блаженно прикрывает глаза, позволяя сладостному аромату полностью захватить себя.

Приходит в себя он только на деревянной скамейке ближайшего парка. Солнце неумолимо клонится к горизонту, окрашивая всё в багряно-золотистые цвета. Сколько сейчас времени, и что он здесь делает? Телефон в кармане пиджака начинает вибрировать и Юри достаёт его, чтобы сбросить вызов Криса. Паника окутывает Юри удушающей волной, впивается острыми когтями страха в тонкое горло, парализуя всё тело

Что он делает в парке с пиджаком Никифорова?

Или не Никифорова? Ну мало ли с каким пиджаком он мог придти в парк?! Юри судорожно вытрясает содержимое карманов: мобильник, связка ключей и кошелёк. Кошелёк с фотографией улыбающегося Никифорова и мохнатого пуделя шоколадного цвета.

Блядь!..

Юри нервно прикусывает руку и набирает номер Чуланонта.

***​
— Юри! Ты ещё в парке? Послушай меня, — стальной голос Пхичита, как островок спокойствия. Маяк в безбрежном море волнения Юри. — Не паникуй. Ты справишься. Всё можно исправить, но нужно сделать это сейчас. Ты слышишь?

Сейчас… Продолжение фразы остается невысказанным. Пока Никифоров не добрался до него? Не вызвал полицию? Ох, а он стих боялся рассказать!..

Юри слабо кивает и тут же спохватывается, понимая, что его друг не видит.

— Я слышу… Но что мне делать? Он меня убьёт…

— Не убьет, — и когда в голосе Пхичита появились эти властные интонации? Командует, как настоящий альфа. Впрочем, Кацуки сейчас очень не хватает жёсткой направляющей руки. — Юри, я понимаю, что тебе страшно, но ты должен пойти и вернуть профессору пиджак. Ты войдёшь, отдашь пиджак и извинишься. Скажешь, что сожалеешь, и всё объяснишь. Понял?

— Хм… Он не будет слушать. Может, он уже полицию вызвал? Я приду, а они меня там скрутят… и…

— Да никого он не вызвал! Тебе всё равно нужно вернуться. Он будет тебя ждать. Я с Джакометти свяжусь. Я не успею с другого конца города подъехать, буду звонить тебе. Давай!

— Но откуда у тебя номер…

Ответом служат монотонные короткие гудки. Юри глубоко вдыхает, пытаясь взять себя в руки. Пхичит прав. Ему нужно вернуться.

***​
Как бы близко не был расположен парк, а к зданию университета Юри подходит уже в лиловых осенних сумерках. Несколько одиноких окон светятся по периметру здания. Окно профессора на первом этаже, и сейчас из него льется мягкий электрический свет. Профессор на месте, ждёт его. Помимо воли парень начинает идти ещё медленнее. Шаг. Ещё шаг. Словно к каждой ноге привязали по большой гире. Интересно, на эшафот во Франции так же шли? Вот просыпаешься ты утром, а тебе говорят: «Месье, ваш последний день. После полудня у вас свидание с Мадам Гильотен. Будьте готовы». А как тут быть готовым, если знаешь, что тебя ждёт нечто ужасное? Никифоров, конечно, не Мадам Гильотен, а Юри не французский граф, но…

С роем странных мыслей в голове Кацуки замирает перед уже знакомой дверью кабинета. Что его ждёт? Что с ним сделает разгневанный альфа? А может, ещё не поздно уйти? Он просто повесит пиджак на ручку двери. Ну или в окно закинет, этаж же первый. Хотя ручка безопаснее в этом отношении. Можно успеть уйти тихонько.

Неожиданно дверь резко открывается. На пороге застывает высокая фигура альфы. Мужчина одет в светло-серые брюки и белую рубашку, с небрежно закатанными рукавами. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, и Юри видит порывисто вздымающуюся грудь альфы. Поднять взгляд выше слишком страшно. Юри лишь чувствует обжигающий лёд синих глаз на своей коже.

— Ты… — наконец выдыхает Никифоров и втаскивает Кацуки в свой кабинет, в который раз хлопнув многострадальной дверью.
 
#8

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Кабэ-дон. Кабэ-дон из двух рук. Юри стоит прижатый к стене в кабинете Никифорова. Две красивые и сильные руки альфы располагаются на уровне его лица, лишая всякой возможности бегства. Альфа изучает его: глубоко втягивает ноздрями его аромат, практически скользя по разгорячённой желанием коже. Так близко, что наверняка слышит заполошное биение пульса на чужой шее. Юри так уж точно слышит эти хаотичные надрывные удары. Собственное сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди, не выдержав дикой пляски. Если бы только Никифоров отодвинулся от него! Но нет, альфа продолжает изучать его. Юри чувствует, как мягкий шёлк платиновых волос легко касается его кожи. Мимолётное касание, но юноша безнадёжно в нём тонет. Все его инстинкты сейчас кричат об одном — быть ближе к его альфе. Нестерпимо, до зуда в кончиках дрожащих пальцев, хочется вцепиться в эти серебряные пряди, ощутить их невероятную, желанную мягкость и притянуть к себе Виктора, ловя изумлённый взгляд голубых глаз.

— Мм… Как же ты приятно пахнешь! Твой запах… — Виктор практически касается его. Проводит носом вдоль пахучей железы и замирает у основания шеи, вдыхает. Юри резко отдергивает голову, хотя он и сам не знает, чего в этом нервном жесте больше — смущения или желания получить метку, явив альфе свою покорность. — Так ещё и течный!..

Никифоров отстраняется и проходит к рабочему столу, усаживаясь на высокий офисный стул. Юри же требуется вся его выдержка, чтобы не сползти по стенке, неожиданно лишившись поддержки Никифорова. На ватных ногах он доходит до стола и усаживается напротив профессора.

— Рассказывай.

Юри дергается, как от удара. Рассказывать? Что он должен рассказывать Виктору, когда весь воздух в комнате пропитан нестерпимым ароматом желания? Юри чувствует этот дразнящий цитрусовый аромат на своей коже, волосах и… губах. Непроизвольно он пробегает по ним языком, желая ухватить все крупицы вожделенного запаха. Запаха Виктора.

— Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои гладил… исступлённый…
Сегодня сидишь…
и сердце в железе.
А я выбегу,
тело на улице брошу…
Всё равно
Любовь моя — гиря…

И здесь все слова разом покидают голову Кацуки. Сколько ни старайся — лишь бескрайнее полотно непорочной памяти. Ни строчки стихотворения. Юри нервно сглатывает и переводит испуганный взгляд на профессора. Тот же сидит полностью откинувшись на спинку стула и закинув обе руки за голову, глаза прикрыты. Тишина в комнате измеряется тянущимися секундами и микроинфарктами сердца Юри.

— Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб, — направляет Никифоров.

Тщетно. Память Юри всё так же девственно чиста в отношении стихотворения. Он может вспомнить, что было неделю назад, месяц, год. Да даже первый день в школе помнит и знакомство с Юко, но вот никак не стихи Маяковского. Тишина в комнате становится удушающей.

— Отвратительно, Юри, — наконец вздыхает Никифоров. — Так и не выучил. Я такой плохой преподаватель?

Вопрос всё также повисает в тишине кабинета. Сложно оценивать преподавательские навыки профессора, когда не был ни на одной лекции. Юри лишь смущенно ерзает на стуле, избегая взгляда Никифорова.

— Нет?.. — неуверенно откликается Юри.

— Нет? — саркастично переспрашивает Никифоров. — Я должен сказать спасибо?

— Нет! Я не в том смысле, нет, — тут же вспыхивает Юри. — Я… Вы хороший преподаватель! Просто отличный, студенты вас любят. Очень. Но… Я работаю ночью. В клубе. А потом ваша лекция утром. Они совпадают. И-извините…

— То есть, ты пропускаешь мои лекции в течение двух семестров, потому что подрабатываешь в ночном клубе? — Виктор задумчиво потирает подбородок. — Интересно... Впрочем, я не о том говорил, когда просил рассказать. Меня больше другие вопросы интересуют — почему ты сбежал из клуба тогда?

Потому что бета. Потому что сам не ожидал, что встретится с профессором и уж тем более, что займется с ним сексом в туалете. Потому что врал с самого начала. О своём имени, работе и половой принадлежности. Ложь в каждом слове, слетевшем когда-либо с его губ в отношении Никифорова.

— Я не знаю… Тогда мне это казалось правильным, единственно возможным вариантом. Я был всего лишь студентом, а вы моим преподавателем. Мы вообще не должны были встретиться.

— Но мы встретились! Я трахал тебя и, черт возьми, это был лучший секс в моей жизни!

Юри чувствует, как предательская волна жара разливается по его телу, окрашивая уши в розовый цвет. И ладно бы только уши, но ведь и усиливает напряжение в паху. Волны дикого нестерпимого желания вкупе с чувством безграничной радости от похвалы Никифорова захлестывают его тело, пробегают по позвоночнику и концентрируются внизу живота.

— В-виктор… — надломленный сухой стон слетает с его губ. Юри слишком жарко. Он чувствует ночную прохладу из открытого настежь окна, но это нисколько не помогает. Напротив, жар всё усиливается. Может быть, потому что это жар иного рода? Нестерпимо хочется стянуть с себя рубашку и продемонстрировать себя альфе. Почему они должны сидеть в этом душном кабинете, когда у Юри дома такое чудное гнездо? — Помоги мне…

— Ох, Юри… Прости, малыш! Совсем плохо? Я думал, у нас еще есть время. Но ты так реагируешь! Подожди, — Никифоров быстро начинает копаться в содержимом стола, пока не извлекает на свет небольшую черную аптечку. Пара мгновений, и вот уже в руках Юри стаканчик с какой-то мутноватой шипящей жидкостью. — Пей, это поможет.

— Виктор, мне не нужны таблетки! Я хочу тебя.

— Я знаю, малыш, знаю. И я тебя хочу. Но мы не можем это делать здесь. Нам нужно что-то более уютное и безопасное. У тебя есть гнездо? — Юри слабо кивает, отпивая из стаканчика. Жидкость такая же неприятная на вкус, как и на вид. Горло протестующе сжимается, он стойко продолжает пить мелкими глотками. Это пожелание его альфы, и Юри жаждет его исполнить. — Я знал! Твой запах и эти пропажи!.. Ты ведь использовал мои вещи для строительства гнезда? Да, Юри? Скажи мне. Гнездо для нас…

Кацуки делает последний глоток и протягивает пустой стаканчик восторженному Никифорову, чувствуя странную энергию в теле.

— Что это?

— А, это? — Никифоров небрежно крутит стаканчик в руках прежде чем отправить его в урну. — Забористая штука, верно? Ничего особенного. Просто медикамент, который быстро снимает симптомы течки у омег, хотя и ненадолго. Всякие случаи бывают, мы ж в университете. Дежурная таблетка.

Юри слушает, прикрыв глаза. Острое, нестерпимо жгучее желание постепенно засыпает в нём, возвращая призрачную ясность мысли.

— Спасибо… Это действует.

— Пожалуйста, Юри! Хотя вкус у неё действительно противный. Я куплю тебе кофе, чтобы перебить. Что ты предпочитаешь? Капучино, латте, эспрессо?

— Капучино будет достаточно. Спасибо.

— Ох, Юри! — Никифоров просто ненадолго замирает, рассматривая японца. — Какой же ты невероятно красивый! Я так хочу тебя, действительно хочу, Юри. Но, боюсь, мои прикосновения снова тебя спровоцируют. Нам нужно подождать до дома.

Прикосновения Никифорова его спровоцируют? Да они его уже, блядь, спровоцировали, превратив в течного омегу из нейтрального беты! Куда ж больше-то?

— Как ты обычно проводишь свои течки, Юри? Не пойми меня неправильно, но мне хотелось бы знать. Ты довольно взрослый, и я не думаю, что ты всё это время обходился руками и игрушками. Это всё естественно и правильно. Ни одному омеге я не пожелаю проходить через течку без опытного альфы. Но послушай… — Никифоров оказывается рядом и, несмотря на обещание не касаться Юри, протягивает руку к его лицу. Нежно и нерешительно касается, очерчивая мягкие изгибы губ. — Я хочу стать лучшим для тебя. Непревзойденным. Единственным. Хочу трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь всех в этом мире. Только я: моё имя, срывающееся стонами с твоих истерзанных губ, мои руки на твоем сладком теле и мой член в тебе. Я заставлю тебя кричать этой ночью. Снова, и снова, и снова.

Юри уже забыл, как дышать. Не тогда, когда альфа так близко и так соблазнительно его касается. Если Никифоров хотел его успокоить, то это, определённо, не лучший способ.

— Я понял тебя, Виктор.

— Замечательно, Юри. А теперь нам действительно нужно идти, пока нас не заперли в университете. Я вызову такси.

***​
Стаканчик ароматного кофе приятно согревает пальцы озябших рук. Юри отпивает небольшой глоток и блаженно закрывает глаза, наслаждаясь ярким послевкусием горячего напитка. Мягкие ванильные нотки смешиваются на языке с восхитительной сладостью молочного шоколада, заставляя рецепторы Юри пылать от удовольствия. Брюнет делает очередной глоток и аккуратно поправляет полы серого пиджака, что укрывает его плечи. Восхитительный запах тут же ласкает трепещущие ноздри, вызывая только одно желание — зарыться лицом как можно глубже в твидовую ткань и вдыхать, вдыхать, вдыхать. Иррациональное чувство собственничества вспыхивает где-то глубоко внутри, вмиг разносясь по всему телу, и заставляя губы кривиться в глупой, самодовольной улыбке. Благо, час довольно поздний и кроме них с Виктором на парковке никого нет. Юри гордо восседает на старом, побитом временем и погодой парапете, сжимая в руках бумажный стаканчик капучино. Виктор купил ему кофе. Виктор едет к нему домой. Виктор позаботится о Юри. Глубинная радость настолько переполняет его, что он не может не улыбаться, не помахивать ногами в такт внутренней музыке и не смотреть на Виктора абсолютно влюблёнными глазами.

Его альфа в который раз измеряет парковку университета шагами, ругаясь с кем-то по телефону. До Юри долетают лишь некоторые обрывки колючих фраз: «Яков… омега…» Юри лишь негромко хмыкает своим мыслям. Бедняга ректор. И где он сейчас замену Никифорову на неделю найдет? Впрочем, Юри все равно.

Он допивает остатки кофе и, смяв бумажный стаканчик, отправляет его метким ударом в ближайшую урну. Затем спрыгивает с мраморного парапета и уверенно направляется к Виктору. Почему его альфа так далеко и игнорирует его? Юри намерен это исправить. Но как только он делает пару шагов, на площадку заезжает серебристо-синий автомобиль. Заказанное такси.

— Наконец-то! — выдыхает рядом Никифоров и, придерживая Юри за талию, увлекает его к автомобилю. — Не беспокойся. Водитель бета. Не помешает. Сам-то как?

Юри поднимает голову, чтобы ответить, и абсолютно зависает. Тонет в этих бездонных бирюзовых глазах. Господи, и почему он раньше он не замечал, что у Виктора такие глаза? Глубокие и живые, невероятные, как бескрайний океан у него в Хасецу. С золотистыми крапинками по ободку голубой радужки. Интересно, он сможет сегодня пересчитать эти крапинки?

— Юри? Всё хорошо? Ты можешь назвать свой адрес, или нам нужно поехать куда-то ещё?

— Нет! Ко мне, — Юри испуганно хватает блондина за руку, привлекая внимание. — Там гнездо… наше.

Юри называет адрес и усаживается на заднее сидение автомобиля. Виктор тут же оказывается рядом, и автомобиль трогается.

Виктор вновь не касается его, что очень и очень не нравится Юри. Всё, что он чувствует — жар чужого бедра да пропитанный феромонами воздух. Что за сладостная и мучительная пытка! Чтобы не сорваться, Юри отворачивается к окну и прижимается лбом к прохладному стеклу. Виды ночного города завораживают и помогают отвлечься. Юри рассеянно следит за холодными вспышками неона, темными силуэтами домов и одинокими фигурами людей на тротуарах. Словно кадры из какого-то фантасмагорического фильма. Юри прикрывает глаза, но картинки уже выбились на его веках, а внутри нарастает странная ритмичная мелодия.

«Я всё хочу, я всё хочу, и всё — сейчас!..»


Мысли цепляются за эту мелодию. Мерный, гипнотический такт отбивается в его сердце, или же это его сердце стучит в ритме полупустых улиц?

«Пустынных улиц так заманчив свет,
И шаги в аллее — их легче нет…»


— Красивая песня. Вот уж кто умел петь, да?

Юри переводит затуманенный желанием взгляд на Никифорова, осознавая, что они всё также находятся на заднем сидении, а мелодия, звучащая в голове, доносится из динамиков магнитолы.

— Да, красивая, — соглашается Юри, облизав враз пересохшие губы. — Но я знаю, как сделать её ещё лучше.

Прежде чем альфа успеет оттолкнуть его, Юри быстро пододвигается и одним ловким движением оказывается на бедрах Виктора, а затем впивается в эти манящие губы жарким требовательным поцелуем.
 
#9

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Губы Никифорова — пряный мёд. Сладкие, желанные и невероятно притягательные. Юри припадает к ним с ненасытной жаждой страждущего, так, словно от этого сейчас зависит сама его жизнь. Целует, поражаясь их удивительной мягкости, очерчивает языком плавные изгибы чужого рта, а затем дразняще прикусывает нижнюю губу, прося впустить его. Блондин вздрагивает, и Юри чувствует, как напряглись пальцы альфы на его бёдрах: простое поддерживающее движение вмиг становится цепкой хваткой хищника. Юноша слегка двигает бёдрами, удобнее устраиваясь на коленях Виктора. Места в машине не так много, и Юри опускает руки на плечи профессора для дополнительной поддержки. Пальцы натыкаются на холодный шёлк рубашки. Юри недовольно морщится и тут же скользит руками выше, по плавному изгибу шеи, пока руки не касаются мягкого серебра волос. Он отводит рваные пряди чёлки, полностью открывая красивое лицо Виктора. Чистый, высокий лоб, резные скулы, точеный подбородок. Юри хочет исследовать каждый сантиметр этого лица, провести кончиками пальцев вдоль скул, проследить жёсткую линию подбородка, повторить изгиб бровей. Впитать в себя эту совершенную картину. Глаза Виктора почти черные: тёмные, с суженой до предела радужной оболочкой. Настоящие бездонные колодцы с огнём плотского желания на самом их дне. Юри нравится этот взгляд. Такой же огонь пылает сегодня в его венах, заставляя сердце неистово биться в груди.

— Эм… Юри… — их лица на расстоянии дыхания, но Юри с трудом слышит Никифорова. Слишком далеко сейчас его мысли, плутают, заблудившись в густой тени серебристых ресниц. — Наказание за секс в общественном месте еще никто не отменял…

— Разве мы говорим о сексе, Виктор? — Юри негодующе прижимает палец губам. — Я хочу <i>станцевать</i> для тебя, — желая удостовериться в том, что его правильно поняли, он склоняется к самому уху блондина. — Приватный танец, профессор. На коленях…

Наградой служит хриплый сдавленный стон, слетевший с губ Виктора.

Юри ненадолго застывает, позволяя музыке омыть его, проникнуть в каждую клеточку разгорячённого желанием тела. Зажигательный ритм заполняет тесное пространство салона, и вот уже юноша начинает плавно двигаться под аккомпанемент гипнотических звуков. Легкие, скользящие движения, призванные соблазнить. Лукавый, искушающий взгляд. Взмах пушистых ресниц… Юри призывно выгибается, демонстрируя упругую дугу молодого тела.

Вы услышьте, люди, мой громкий глас!
Я попытаюсь серьёзно потрясти вас и не раз.


Музыка наполняет всё его существо, звучит, манит, поёт в нём. Разлетается тысячами огней по нервным окончаниям.

Не так уж много я прошу сейчас…

Юри откидывает голову, являя плавный изгиб шеи. Соблазнительно белый и целомудренно-чистый. Нет метки, нет связи, ни один альфа не касался его ранее. Он медленно проводит рукой вдоль шеи, лаская себя, и нерешительно замирает у острого выступа ключиц. Виктор неотрывно следит за каждым его движением. Юри чувствует жадный, вожделеющий взгляд на своей коже. Так горячо, так восхитительно близко!

Я всё хочу, я всё хочу, я всё хочу, и всё — сейчас!

Небольшие движения бедер почти невинны. Почти. Он прижимается плотнее к паху Никифорова, чувствуя недвусмысленную выпуклость под собой, и начинает сильнее раскачиваться.

Я всё хочу…

Прекрасный тенор вторит его мыслям, ввергая в яростный водоворот эмоций. Юри смотрит в тёмно-аквамариновые глаза профессора и практически теряет себя. Словно весь мир вмиг исчезает, сжимаясь до простых здесь и сейчас. Только манящие сапфиры глаз, только горячее дыхание на его воспаленной желанием коже и хаотичный стук сердца.

Никифоров держит его крепко, длинные пальцы больно впиваются в бёдра, оставляя отметки на тонкой коже. Неоспоримый знак принадлежности. Юри нестерпимо жарко и влажно. Исходит ли этот жар от его тела или же рождён мощным телом альфы? Он не знает. Слова и музыка песни уже не доносятся до него, превращаясь в сознании в белый фоновый шум. Вместо этого его тело движется в собственном ритме, древнем и первобытном, истинно верном.

Юри опускает руку, скользя по широкой груди его альфы, и замирает в районе сердца. Сердце Никифорова бьется прямо под его ладонью. Глухие, мощные удары. Они проникают прямо в него, сливаясь с его собственным сердцебиением. Одно сердце, один ритм… Слишком много. Юри теряется в этом ритме. Всё, что он может — судорожно вцепиться в крепкие плечи Виктора и вдохнуть цитрусово-мятный аромат. Глубокий и притягательный, невероятный. Юри вдыхает его и никак не может надышаться. Разве можно надышаться дивным ароматом амброзии? Он умоляюще хнычет и плотнее прижимается к пахучим железам на шее альфы, стараясь пометить себя притягательным запахом.

Виктор рычит. Глухой протестующий рык прокатывается по салону автомобиля, вынуждая водителя вдавить педаль тормоза. Автомобиль резко останавливается, и Юри скатывается с коленей альфы. Таксист разворачивается и что-то кричит на них. Юри не слушает. Он дергает ручку двери и выходит на залитую бледным лунным светом площадку. Благо, его состояние ещё позволяет определить, что они во дворе нужного дома. Их с Пхичитом дома. Но его друга ожидаемо сейчас нет, а есть уютное гнездо — Юри очень надеется, что оно понравится альфе! — и полный холодильник еды, чтобы безопасно провести течку.

Знать бы, как ещё проводить эту течку. Книжки и советы с Ютуба — это одно, а вот реальность… Юри чувствует, как стальные пальцы беспокойства сжимают его горло, вынуждая беспомощно хвататься за ткань пиджака Никифорова на своих плечах. К счастью, этот момент не длится долго. Тёплые и крепкие руки обхватывают его плечи, заставляя развернуться и поднять взгляд.

Виктор стоит рядом. Непостижимо прекрасный и притягательный в неверном свете луны. Волосы отливают жидким серебром, сияют, отражая холодную россыпь призрачных звёзд. Но не это привлекает внимание Юри.

Темный, абсолютно чёрный цвет глаз Никифорова на искаженном желанием лице. Резкий и густой аромат ударяет в него. Разве его Виктор пах так? Так…

Виктор протягивает дрожащую руку и убирает тёмные непослушные прядки со лба Юри, заглядывая в глаза. Хриплый шёпот повисает в ночной тишине улицы:

— Что ты такое, Юри?.. Что ты со мной делаешь?
 
#10

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
«Мои губу ищут твои,
Мне нужно твое прикосновение.
Так много всего, что я не успел тебе сказать.
Единственное что я могу сделать —
Это покориться тебе.»
«Queen» — One Year Of Love.


Сколько пролётов лестницы до нужного им этажа? Юри сбивается на счёте после третьего. Слишком жадные губы покрывают его собственные, выбивая весь воздух из лёгких и не давая сосредоточится. Никифоров целует его на каждой темной и пустой лестничной площадке: впивается требовательно в губы, прикусывает шею, прижимается всем своим телом, вынуждая Юри цепляться дрожащими от страсти руками за старые перила.

Юри задыхается от пыла этих нескончаемых поцелуев, от алчных, ищущих рук на талии, от притягательного, вожделенного аромата альфы. От Никифорова. Он игриво отталкивает Виктора и быстро устремляется вверх по лестнице. Несколько мгновений — и вот уже он на нужном этаже. Открыть дверь в его состоянии, да ещё когда за тобой гонится альфа — та ещё задача. Но Юри справляется. Однако, скрыться за дверью он не успевает. Горячее дыхание касается щеки, а тело оказывается в плотном кольце крепких рук.

— Попался! — торжествующе рычит альфа, втаскивая Кацуки в квартиру.

Вязкая темнота прихожей поглощает их. Юри пытается отодвинуться, нашарить рукой выключатель, но Виктор и этого не дает сделать. Просто вжимает юношу в стену и продолжает целовать, целовать, целовать… Юри тает от этих поцелуев, плавится, подобно воску свечи. Ноги давно отказываются ему служить, и чтобы не упасть, он просто хватается за широкие плечи альфы.

— Виктор!.. — слабый, прерывистый стон слетает с его губ, перемежаясь со звуками влажных поцелуев.

Виктор отстраняется. Юри чувствует жаркое дыхание на своих губах, но не более. Никаких действий. Проходит несколько невероятно долгих секунд, прежде чем Юри решается нарушить тишину.

— Виктор?

— А? Прости…

Блондин делает шаг назад, и тут же Юри охватывает чувство острой, невосполнимой потери. Сердце болезненно сжимается в груди от недобрых предчувствий. Доселе горячий воздух комнаты ощущается холодным золком на разгорячённой желанием коже. Юри протестующе всхлипывает и тянется к Никифорову.

Виктор перехватывает его руку и касается быстрым, успокаивающим поцелуем острых костяшек пальцев.

— Я знаю, малыш, знаю!.. Но… не хочешь ли ты мне сначала показать гнездо? Я должен знать, что выбрал подходящего омегу.

Слова Виктора обтекают его, подобно неспешному течению ленивой реки. Такие теплые, нежные интонации! Юри мог бы простоять вечность в этом коридоре, просто слушая бархатистый тембр любимого голоса.

— Гнездо… — ласково напоминает Никифоров.

Ах да! Он должен показать альфе своё гнездо. Юри разворачивается и делает несколько нетвёрдых шагов к комнате. Виктор не отстает, следует сзади, придерживая за талию.

— Вот. Это наше гнездо, Виктор!

Они в небольшой комнате с двумя кроватями и обычным студенческим беспорядком, состоящем из нагромождения различных конспектов и книг. Хотя определение «две кровати» не совсем верно. Юри сдвинул кровати по центру с тех пор, как Пхичит съехал, превратив их в одну мегакровать.

Никифоров обходит несколько раз это сооружение, рассматривая с интересом: легко касается вороха подушек, поправляет полог из одеял.

— Хм… Оно большое.

Юри не может отвести взгляда от изящных пальцев профессора, которые тот прижал к нижней губе в задумчивом жесте. Длинные, изящные пальцы на прекрасных губах.

— Возможно. Вероятно. Я не знаю. Это моё первое гнездо.

Виктор кивает каким-то своим мыслям и вновь обходит гнездо.

— И перчатки положил?

Юри тяжко вздыхает и копается под одной из подушек, извлекая пару кожаных перчаток.
Нужно вернуть их владельцу, но вместо этого он прижимает их к себе в защитном жесте и недовольно рычит. Глупо. Но он не хочет делиться и крупицей Виктора.

— Ох, Юри, я не буду забирать их! Не волнуйся. Просто позволь мне…

Виктор мягко касается его рук и медленно забирает перчатки, оставив на ладони трепетную ласку.

— Они… — Виктор подносит перчатки к лицу. — Но они уже совсем не пахнут!

— Пахнут! Немного… — вспыхивает Юри. Не говорить же в самом деле, сколько раз он уже прижимался лицом к этим перчаткам, вдыхая сладостный аромат!

— О, ну это легко исправить, — Никифоров прижимает перчатки к основанию шеи и немного потирает, насыщая своим запахом. — Вот, держи.

— Спасибо! — юноша быстро забирает перчатки и прячет их в гнезде. Глупо, глупо, глупо!

— Ну? Ты скажешь что-нибудь о гнезде? — небрежный тон, но Юри умирает каждую секунду промедления ответа Виктора.

— Юри! Это лучшее гнездо, которое я когда-либо видел!

Теплая волна признательности захлёстывает Юри, окрашивая щёки и грудь в милый розовый цвет.

— Ты сказал, что это твоё первое гнездо? — невинный уточняющий вопрос.

— Да… У меня не так много опыта.

— И как ты только справлялся? — Никифоров нервно расхаживает по комнате. Десять шагов — стена, пять — окно. Словно зверь в клетке.

— Что-то не так?

— А? Да. Нет… — наконец Виктор усаживается на диван в углу комнаты. — Сколько у тебя было течек до этого?

— Я не вёл календарь, извини.

— Ты пользовался игрушками? Сколько у тебя было альф? Или ты пользовался услугами бет? — вопросы просто сыплются из Виктора с устрашающей частотой.

— Я не спал с бетами, Виктор.

— Хорошо… — Никифоров порывисто поправляет пряди серебристой чёлки. — И Пхичитом? Вы живёте вместе.

— И Пхичитом. К чему эти вопросы?

— Хочу честности? Не это ли залог отношений? Так сколько у тебя было альф? Ответь.

Ответить? Сейчас? Когда всё тело кричит от гормонов? Юри с сомнением смотрит на профессора. Да почему именно сейчас? Он бы с удовольствием ответил на все вопросы после течки. Или за чашкой ароматного чая промозглым зимним вечером. Или никогда. Определённо, вариант «никогда» нравится ему больше всего.

— Достаточно, — отвечает Юри, гордо вздёрнув подбородок.

— Достаточно — это…

— Достаточно для меня.

— О! — просто выдыхает Виктор. — Что ж. Знаешь, я немного волновался по этому поводу. Но раз ты спокоен, то, надеюсь, тебя не смутит мой гон. Ты справишься.

— Что?

— Мой гон, Юри! — добродушно уточняет Виктор, сияя мегаваттной улыбкой. — Я должен извиниться перед тобой. Для меня это тоже неожиданно. Этого не должно было быть сейчас. Но… Я среагировал на тебя. Твой танец у меня на коленях, запах! Ты так восхитительно пахнешь! Лучший запах, который я когда-либо чувствовал в своей жизни.

Юри потрясённо слушает извинения Виктора. Гон альфы… Не этого он хотел для своего первого раза. В голове помимо воли всплывают страшные картинки жестокости альф. Страшилки для бет и неосторожных омег. Стоп! Разве он теперь не омега? Само его тело перестроилось, чтобы принять этого альфу. Он справится.

— … так что я должен извиниться, — меж тем продолжает блондин, не замечая состояния Юри. — Я могу быть груб. Вероятно, это не то, что ты от меня ожидал. Прости.

— Жаркий секс.

— Что?..

— Жаркий. Грязный. Секс. То, что я жду от тебя. Я предельно ясно высказался, Виктор?

— О… — Никифоров потрясённо застывает на диване.

Тишина повисает между ними. Но в этот раз она уже не кажется Юри удушающей. Напротив, она мягкая и уютная, как обещание, как предвкушение, как сладкое «Да».

— Покажешь мне гнездо ещё раз? Я внутри плохо рассмотрел, — хриплый от желания голос Виктора звучит музыкой для Юри.

— Конечно! Следуй за мной.
 
#11

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
«Моё сердце взывает к твоему сердцу,
Я одинок, но ты можешь спасти меня.
Моя рука тянется к твоей руке,
Я холоден, но ты зажигаешь огонь во мне…»
«Queen» — One Year of Love


Юри подводит Виктора к гнезду. Недавние страхи и беспокойство сменяет спокойная уверенность в своих действиях. Виктор доверился ему. Виктор хочет его. Виктор одобрил его гнездо. Юноша наклоняется и отбрасывает полог тонкого одеяла, прикрывающий вход в гнездо. Проползает немного вперед и нерешительно застывает. Почему альфа не следует за ним? Юри быстро разворачивается на подушках и озадаченно выглядывает из гнезда.

— Да что опять не так, Виктор?

Никифоров стоит перед входом и не следует дальше. Вся его поза напряжена: замершая линия плеч, нервно сжатые ладони, опущенный подбородок. Юри видит тонкую поперечную морщинку, что легла меж платиновых бровей.

— Юри… — Виктор немного поводит плечами, стараясь смахнуть сковавшее напряжение. — Юри! Ты оказал мне великую честь, выбрав своим альфой. Позволишь ли ты мне вступить в твоё гнездо и позаботиться о тебе?

Ого! Официальное и сейчас редко используемое обращение альфы к омеге. Юри чувствует, как сердце помимо воли трепещет в груди, а щёки окрашиваются в лёгкую пудру румянца. Виктор просит его позволения…

— Конечно! Это также и великая честь для меня, служить такому прекрасному альфе. Виктор, ты можешь войти в моё гнездо и позаботиться обо мне, — в горле слегка першит от волнения, и Юри нервно сглатывает. Он ведь правильно ответил на приветствие? Он вообще не должен знать этих мелочей, он был бетой! — Пожалуйста, альфа…

Глаза Виктора прикрыты, и Юри не может видеть яркую вспышку радости в их глубине, но он чувствует резкое изменение аромата альфы. Счастье и одобрение чётко чувствуются в новом запахе. Прекрасно, но не совсем то, что Юри сейчас нужно.

— Юри, ты застрял в проходе!

— Мм… Разве? — брюнет развратно прогибается и бросает на Виктора соблазнительный взгляд через плечо. — Может, я даю тебе время насладиться видом?

— Согласен, прекрасный вид на не менее прекрасный зад. Но меня же не любоваться позвали? — Юри вздрагивает от увесистого шлепка по одной из ягодиц. — Давай, ползи, медвежонок! Я следом.

Юри заползает в гнездо и ложится ближе к краю, освобождая место для Виктора. Сумрак гнезда густой и уютный, кажется, протяни руку и коснёшься. Юри откидывается на подушках, желая побороть легкое волнение. Его первый раз с Никифоровым. Профессором в его университете. Альфой. Хотя, технически, не совсем первый. Но можно ли считать за раз, если вообще ничего не помнишь? Вряд ли зачтутся размытые пятна воспоминаний с грохочущей музыкой и безликой массой слитых воедино тел.

Виктор укладывается рядом. Даже в темноте Юри видит плавные изгибы соблазнительно-белого тела. Виктор совершенно обнажён. Юри прослеживает глазами контуры широкой груди, поджарого пресса и мускулистых бёдер.

— И… что теперь?.. — голос, пронизанный неуверенностью, звучит не громче шёпота.

— Иди сюда, ближе, — ласково приглашает Виктор. — Закрой глаза.

Юри придвигается ближе. Чужое сердце стучит набатом под самым ухом, а кожу опаляет жар другого тела.

— Дыши со мной, — голос Виктора доносится словно издалека. — Дыши…

Юри делает глубокий медленный вдох. Неожиданно темнота приобретает цветочный аромат. Цитрусовый флёр. Сознание рисует обширные, залитые знойным полуденным солнцем равнины аккуратных посадок. Высокие, глянцево-зелёные деревья с яркими вкраплениями солнца. Юри тянет руки, желая получить эти тёплые кусочки солнца. Встать на цыпочки, подтянутся, и вот уже желанный приз у него в руках — спелый, сочный апельсин. Юри счастливо улыбается. Но разве он должен с кем-то поделиться? Юри быстро оглядывается и видит сидящего рядом с собой Виктора. Легкая, безмятежная улыбка скользит по губам блондина, а глаза полны небесного света. Юри разламывает апельсин на дольки и протягивает Виктору, но тот лишь отрицательно махает головой и забавно приоткрывает рот. Виктор хочет, чтобы его покормили? Юри берет дольки и осторожно кладет Виктору в рот. Апельсин спелый, и сладкий липкий сок течет по его пальцам. Виктор аккуратно слизывает убегающие капли, проводит языком по ладошке и посасывает пальцы. Юри не может отвести взгляд от пухлых, влажных губ Виктора, обёрнутых вокруг его пальцев. Волна дрожи проходит через весь его позвоночник, устремляясь вниз. Он наклоняется и припадает к этим мягким, желанным губам, ощущая терпкий и вожделенный вкус апельсина. Вкус Виктора.

Юри задыхается и открывает глаза. Он всё так же в гнезде, рядом с ласкающим его альфой. Руки Виктора легко танцуют на его коже, оставляя после себя огненные полосы нестерпимого желания. Кажется, вся кровь Юри вспыхивает от этих касаний, разносится огнём под кожей. Жарко… Юри тянется к развороту рубашки, желая избавиться от грубой, удушающей ткани на чувствительной коже, но Виктор перехватывает его руки, сжимает в запястьях и закидывает за голову.

— Я сам, — звучит резкий предостерегающий рык.

Кто такой Юри, чтобы спорить с альфой? Он лишь больше выгибается в пленивших его руках, безмолвно умоляя о помощи. Виктор быстро справляется с длинным рядом пуговиц и распахивает рубашку. Никогда еще Юри не чувствовал себя столь обнаженным, как сейчас: обездвиженный, в спущенной с плеч рубашке и брюках, что, вероятно, только подчёркивают его желание. Легкий румянец красит его кожу, но он не может устыдиться, не сейчас. Вместо этого он пошло облизывает губы и бросает на альфу томный, призывный взгляд. Всё предельно ясно.

— Ох, — глухо стонет Виктор. — Ты такой красивый!.. Прекрасный… Лучший… мой… для меня.

Слова Виктора тонут на коже Юри, когда он проводит дорожку сладких поцелуев от острого подбородка до выступа ключиц. Кожа слишком чувствительна, и Юри не может сдержать стона.

— Ви-иктор… Пожалуйста!.. — слетает болезненное с губ.

— Конечно, малыш…

Виктор припадает к одному из сосков и втягивает его в рот. Юри выгибает от желания и остроты эмоций. Звёзды вспыхивают перед глазами, и всё, что он может — лишь беспорядочно стонать под губами Виктора. Раньше он иногда касался себя: быстрые, неловкие касания, чтобы изучить своё тело и дать разрядку. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что с ним делал Виктор. Блондин ласкал и сосал, нежно прикусывал и играл языком с затвердевшей бусиной соска.

— Нравится? — бессмысленно спрашивает он, прежде чем коснуться второго соска. Сладкая, нежная пытка. Разве такое может не нравиться? — Мм… вкусно…

Вся кровь приливает к груди Юри, стократ усиливая чувствительность. Любое касание на коже, кроме тёплых губ, кажется грубым и тяжелым. Но Виктор продолжает свою пытку, и Юри задается вопросом — может ли он кончить только от этих ласк? Омеги легко кончают множество раз во время течки, пока альфа не свяжет их узлом. А затем снова.

Виктор вычерчивает, рисует на его теле странные узоры. Круги и линии цветут желанием под пылкими губами, выбивая весь воздух из лёгких Юри. Юноша хнычет и ищуще потирается о тело альфы. Почему он всё еще одет?

— Брюки… — удаётся выдохнуть Юри, прежде чем Виктор исполняет его просьбу и стягивает брюки.

Избавление кажется само по себе прекрасной наградой. Теплый, насыщенный ароматами, воздух касается кожи Юри, вызывая по телу волну сладострастной дрожи. Юри ощущает отголоски этой пульсации в ноющем, подрагивающем члене.

— Красивый! — восхищенно шепчет Виктор и нежно касается чувствительной плоти. Легкие, дразнящие движения. Юри смотрит и не может отвести зачарованного взгляда от контраста цвета светлых пальцев Никифорова на его багровой, истекающей желанием плоти. Картина столь невероятная и желанная, что Юри быстро изливается, пачкая руку альфы белёсыми каплями.

— Прости!.. — пытается смущенно извиниться он, но все слова в миг замирают, когда Виктор подносит руку к лицу и слизывает капли. — Виктор?!.

— Что? — отзывается альфа. — Я хотел попробовать. Твой вкус… он такой… — Виктор задумчиво проводит языком по губам, и Юри задыхается от вида исчезающего семени на этих прекрасных губах. — Вкусный? Хочу ещё.

— Не думаю, что я смогу так быстро…

— Разве? — возражает Виктор, застыв между разведёнными ногами Юри. — Ты не представляешь, что ты можешь, мой малыш.

Виктор обхватывает его губами, и Юри почти кричит от ощущения влажного тепла на своей коже. Виктор берёт его аккуратно, медленно поглощает сантиметр за сантиметром, пока не упирается в завитки тёмных волос. А затем смотрит на Юри. И нет прекраснее этой картины: образ великолепного, разгорячённого желанием Виктора с его членом в пухлых губах. Юри хочет большего. Он протягивает руку, чтобы убрать челку от небесной синевы глаз: взгляд Виктора тёмный, затуманенный поволокой желания. Юри теряет себя в нём, тонет в этом безбрежном океане похоти и вожделения, погружаясь всё глубже в недра сладкого экстаза. Виктор — его новая вселенная с прекрасным седовласым Богом в центре.

Виктор ласкает его, перемежая движения рукой с движениями языка. Вверх и вниз, вновь и вновь, пока Юри не заходится в хриплом крике острого наслаждения. Но даже тогда губы альфы не покидают его тело: Виктор упивается его губами, даря странный и развратный вкус собственного семени, и снова покрывает его поцелуями, преследуя губами каждый позвонок на гибкой спине. Так много и так ничтожно мало. Слишком мало, чтобы утолить нарастающий в Юри голод.

— Виктор… — хрипло умоляет он. — А-ах!.. по-пожалуйста… мне нужно…

— Что тебе нужно… малыш?.. — голос профессора непривычно низкий и глубокий. — Скажи мне… что ты хочешь.

Тело Юри плавится от ласк, а последние здравые мысли покидают его голову, слетая бессвязными стонами с зацелованных губ. Альфа спрашивает его о чём-то? О чем здесь можно говорить? Вместо ответа он лишь широко разводит длинные ноги, полностью открывая и демонстрируя себя.

Довольный, утробный рык служит наградой.

— Мой! Такой хороший омега…

Виктор склоняется и быстро вводит в Юри сразу два пальца, растягивая сочащееся густой естественной смазкой колечко мышц.

— Ты этого хотел? Скажи…

Юри весь выгибается. Как же это приятно! Волна мелкой дрожи пробегает по его телу и устремляется к паху, заставляя в который раз налиться член. Пальцы Никифорова такие длинные и чудесные, они так хорошо его растягивают!

— Мм… — Юри чувствует горячее дыхание альфы на своей шее. — Неплохо… Да… Но ведь так тебе понравится больше?

Юри задыхается, когда к двум пальцам добавляется ещё несколько. Так много, так плотно!.. Невероятно! Все чувства концентрируются в области дрожащих бедер, превращая его кровь в жидкий огонь, что рождается на кончиках пальцев Виктора и проходит сквозь всё его тело. Разносится по хрупким руслам вен, проникая в каждую клеточку истерзанного желанием тела. Огонь горит в его венах, струится под его кожей и полыхает в карамельных глазах. Здесь нет спасения. Юри сгорает раз за разом, пока Виктор проникает в него, чтобы вновь возродиться в крепких руках альфы с умоляющим стоном на искусанных губах.

«Виктор… Виктор… Виктор…» — срывается с его губ. «Виктор… Виктор… Виктор…» — стучит его сердце. «Ви-и-иктор!..» — кричит Юри, в который раз изливаясь на белые простыни.

Виктор берет его в гнезде вновь и вновь. Грубо и жёстко, нежно и мягко, невыносимо медленно и возбуждающе быстро. Вновь и вновь, снова и снова… А затем опять.
<center>***</center>
<tab>Кажется, что по его телу проехал каток. Нет ни одной мышцы, ни одной косточки, которая бы не болела в истерзанном теле. Даже моргать больно. Слабый, утренний свет ощущается песком на нежных веках, и Юри недовольно морщится, утыкаясь лицом в подушку. Вставать совершенно не хочется, он вполне мог бы проваляться в гнезде ещё несколько дней. Или недель. Лишь бы Виктор и дальше был с ним, мягко удерживая в объятиях.

Виктор… Какое прекрасное имя! Красивое и сильное, как и его обладатель. Юри аккуратно поворачивается на подушках, стараясь не потревожить сна альфы. Никифоров лежит рядом с ним обнаженный и невероятно прекрасный. Юри любуется слегка заостренными после недельного марафона чертами милого лица: высокие скулы, ровный прямой нос и чувственные, припухшие губы. Сколько поцелуев он подарил этим губам? Сколько раз Виктор шептал ему возмутительные пошлости?

Виктор прекрасен в неверном свете утра. Виктор прекрасен всегда. Вот уж чьё лицо точно лепили ангелы! Юри довольно вздыхает и осторожно потягивается, разминая болящие мышцы. Нестерпимо хочется пить, да и поесть бы не мешало. Сквозь белёсую пелену, что укрывает его память, Юри вспоминает, как Виктор кормил его заранее заготовленными блюдами, давал попить, поднося бутылку к самым губам и следя, чтобы Юри всё выпил.

Как бы там ни было, но сейчас гнездо окружают лишь пустые тарелки с крошками да пустые, мятые бутылки. Юри тихонько выскальзывает из убежища и идёт на кухню, неспешно ступая босыми ступнями по холодной плитке пола. Дверь в ванную приоткрыта, и внутри горит свет. Забыли выключить? Юри заходит в небольшое помещение и выкручивает вентиль старенького смесителя. Холодная вода на коже чувствуется истинным блаженством. Он быстро споласкивает лицо и поднимает взгляд к большому настенному зеркалу.

Изменилось ли что-то в нём? Он теперь омега? Нужно бы у врача отметиться... Какая она будет, его новая жизнь?

Из зеркала на него смотрит бледный юноша с мелкой россыпью цветных гематом. Красные, синие и фиолетовые они щедро покрывают его грудь, шею, ключицы и спускаются на бедра. Казалось, нет ни одного места на его теле, которое бы Виктор не отметил, не осыпал бы поцелуями. Он сам, как одна большая метка.

Метка… Юри счастливо улыбается и убирает отросшие пряди спутанных темных волос от шеи, чтобы увидеть девственно чистую шею.

Ни единой метки на его шее.

Никифоров не пометил его.
 
#12

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Никифоров в который раз всматривается в текст присланного сообщения: «Караоке-бар «Пирамида», в семь. Приходите». Подавив жалостливый стон, он отбрасывает телефон и вновь растягивается на диване, подмяв под себя одну из подушек.

— Не кряхти, Виктор, — голос Криса бодр, как никогда. — Что за настрой? Словно мы сегодня не идём в один из лучших клубов. Ты вообще должен быть в восторге, твой же благоверный пригласил, а не лежать трупом на диване. Давай.

— Да что давай? — хмурится Виктор. Хочется зарыться в подушки, раствориться в любимом диване и никуда не идти. Последние две недели выдались до ужаса напряжёнными: сразу после течки Юри его бросили на конференцию в Стокгольм, а потом какая-то презентация в Вене. Вот же любители русской поэзии!.. У него, Никифорова, тут жизнь то ли строится, то ли рушится, и не разберёшь, а он в Вене, книжки подписывает, ножкой перед читателями шаркает. — Я и клуба такого не знаю… Нам обязательно идти в костюмах?

— Шутишь? — Крис бросает на него укоризненный взгляд, застыв перед зеркалом с ворохом ткани в руках. — То есть, я три дня бегаю по городу в поисках костюмов, а он «пойдём без костюмов»? Да, Никифоров, так и пойдём, блядь, в джинсах! В «Пирамиду»!.. Ходил бы чаще со мной, знал бы, что туда только в костюмах пускают. Там особенная программа — хочешь петь, приди в костюме. Косплей в стиле 80-х. И знаешь, это весело! Так что поднимай свою ленивую задницу с дивана и давай собирайся. До семи не так много времени.

Никифоров тяжко вздыхает. И почему Юри выбрал этот клуб? Могли бы вполне поговорить в тихом кафе или, что ещё лучше, у Никифорова дома. Здесь и уютно и тихо: говори — не хочу. А поговорить бы им не мешало. Тогда, перед отъездом, лишь парой слов обмолвились, всё некогда, всё бегом, бегом. Благо, хоть номерами обменялись. Юри иногда писал в мессенджере, интересуясь делами Виктора. Сухие, обычные фразы. И такие же ответы. И вот теперь, по прилёту, его приглашают в клуб. Грёбаный караоке-бар… Танцуй, Витя!..

— Никифор! А лак ты куда запихнул? — Крис появляется из ванны с угольно-чёрными волосами. — Тут пряди выбились в парике, поправить нужно. Я некоторые воском уложил, но и лаком бы хотелось, для надёжности… Эй, что за взгляд? Только не говори, что забыл о моём образе! Витя?

— Да помню я, помню, Крис… Просто… ты такой секси-красавчик! В этом костюме.

— А то! — Крис горделиво вздёргивает подбородок, наслаждаясь похвалой друга. — Кого я ещё по-твоему должен был выбрать, детка? <i>Детка, закрой глаза и послушай музыку, плывущую по волнам летнего блюза… Давай, давай… Давай, давай…</i> И это, кстати, очень относится к тебе. Ты начнёшь уже собираться?

— Мне не долго. Джинсовку надел, и готово. Брови разве что подкрасить для выразительности… Ну и волосы уложить. Гель одолжишь?

— И гель, и воск, и лак. И звезду с неба достану, только собирайся быстрее. Нам ещё добираться долго. Тут и такси не сильно поможет. В вечер пятницы-то.

***​
Официант ставит на их столик различные закуски, а затем, под недоуменным взглядом Юри, выставляет несколько бутылок крепкого алкоголя.

— Пхичит? — интересуется Юри. — Ты уверен, что нам нужно так много этого? Мы ж не пить собрались. Да и мне много нельзя, кто его знает, что я пьяный начну творить. Никифоров решит, что я совсем шизанутый.

— Ничего он не решит, Юри. Он сам будет не совсем трезвый. Как ты думаешь, сколько нужно алкоголя, чтобы напоить двух альф? — Кацуки лишь слабо пожимает плечами. — То-то же. Доверься мне. Пьяные альфы — счастливые альфы. А тебе облажаться нельзя. Никифоров, конечно, к тебе неровно дышит, но вот, чтоб наверняка…

— Я спою ему песню о любви. Здесь, в караоке. Спасибо, что согласился помочь.

— Да не вопрос. Я ж за любую движуху, кроме кладбища и валидола. А увидеть, как ты этого альфу прищучишь… профессора нашего, так вообще, подарок небес.

— Не факт, что он согласится на что-то, Пхичит. Ты же знаешь, что он… — горло саднит и болезненно сжимается вокруг произносимых слов, — …он меня… не…

— О Боже, Юри! Опять? Мы же столько говорили… Что мы говорили, Юри, напомни?

— Не плакать и не расстраиваться. Что Виктор меня любит, что он просто улетел на конференцию, — Кацуки благодарно берёт протянутый другом платок и смахивает пару слезинок, что все же притаились в уголках карих глаз. И что ж он такой плаксивый стал? Омежьи гормоны… — Я макияж не испортил? Мне еще Виктора соблазнять.

Пхичит наклоняется над столом и легко касается пальцами подбородка Юри, направляя к свету.

— Не, норм. Ресницы на месте. Но если будешь реветь, то всё испортишь. И кстати, знаешь, что твой Никифоров размалёванных студентов любит больше, чем обычных? — Юри замирает. — Нет? Они над двойками не плачут! Да расслабься… — Пхичит протягивает ему полную рюмку. Юри слегка морщится от паров алкоголя в янтарной жидкости. — Пей, тебе нужно. Для уверенности.

Пряная терпкость обжигает горло, полыхнув на языке кратковременным пожаром. Пара мгновений — и вот уже в венах Юри чистая магма, глаза вспыхивают тёмным огнём.

— В порядке? — уточняет Пхичит, оглядывая друга. — Бутербродом заешь, с ветчиной неплохие. Может, ещё?

— Нет, спасибо, — отказывается Юри, прислушиваясь к пожару, что разрастается внутри. — Нам ещё этих ждать. А там уж как пойдёт.

***​
Юри не знает, который это уже шот по порядку: всё меркнет в зыбкой, неясной дымке, подобной клубам разноцветного дыма, что стелются по полу, лаская ступни ног. Весь мир сжимается каким-то образом до размера их столика. Юри рассеянно наблюдает за быстро жестикулирующим швейцарцем, взрывы смеха заставляют вздрогнуть — он что-то пропустил?

Никифоров сидит рядом, такой близкий и одновременно далёкий. Юри аккуратно разглядывает его, бросая быстрые и, как он верит, незаметные взгляды: светлая, мраморная кожа, серебро волос и мягкая улыбка на тонких губах. Юри переводит взгляд на руки — одной профессор задумчиво скользит по стеклу бокала, вторая же — покоится на столе подле Юри. Стоит немного придвинуться и можно коснуться, сплести их пальцы вместе, ощутив бархатистую мягкость кожи. Но может ли он? Имеет ли право? Что будет, если он сейчас коснётся Виктора при всех, утверждая свои права на него? Вот ведь глупости: дважды переспать с альфой и бояться взять его за руку… Юри бросает короткий взгляд на Пхичита, умоляя о помощи.

— Это непростительно, — смеётся Чуланонт. — Я, что, сюда просто выпить в костюме пришёл? Не пора ли нам растрястись немного. Юри, что думаешь? Подсобишь? Наша песня.

— О, — выдыхает Крис, — Виктор, у них и песня своя есть, слышал? Может, и нам что-то такое замутить, детка? Что-то на французском… «Je t'aime» Генсбура? Je t'aime, je t'aime, Victor… Я буду петь, а ты будешь томно вздыхать на фоне, бэк-вокалом.

— Фу, старые извращенцы… Мы с Юри сделаем вид, что не слышали ваши слова, профессор Джакометти, — Пхичит протягивает руку Юри и увлекает того к сцене. — Не слушай их, мой сладкий, особенно Джакометти. А теперь покажем им, как нужно!

Пхичит уверенно выбегает на сцену, приветственно машет рукой во тьму зала и застывает по центру, сжав в руках стойку микрофона. Юри пристраивается рядом, держа в руках резной корпус электрогитары. Свет рамп и сотни глаз устремлены на них, но вместо того, чтобы испытывать беспокойство, Юри лишь шире улыбается. Они с Пхичитом уже не первый и не второй раз на этой сцене: один — за любую движуху, а второй же с детства приучен, что хороший отдых — это пьяные песни в караоке с обязательными галстуком на голове и пресловутым японским «Кампай!»

На Пхичите любимый костюм: белая майка и светло-голубые джинсы, — всё просто, но от этого не менее эффектно. Из украшений — серебряный браслет на левом предплечье. Юри же выбрал белый комбинезон с рюшами на рукавах и россыпью пайеток по груди. Тёмные волосы скрывает блондинистый парик, а глаза оттенены серым. Настоящий шведский парень.

Юри подыгрывает Пхичиту: пронзительные переливы гитары заполняют зал, прежде чем его друг начинает петь. Сколько раз они уже пели эту песню?

Друзья остаются друзьями,
Когда тебе не хватает любви,
Они окружают тебя заботой и вниманием…


Пхичит весь отдаётся песне. Вот и скажи, что сейчас не Фредди на сцене — всё скопировано до мельчайших деталей: легкий пружинистый шаг, резкие движения корпуса — Пхичит тянет руки к залу, приглашая петь с собой.

Когда кажется, что жизнь кончена
И надежды уже никакой,
Протяни руку, ведь друзья остаются друзьями
До конца.


Множество голосов подхватывают песню, поют в едином порыве не совсем дружно, но так эмоционально, что Юри готов в очередной раз разрыдаться. Всё, что остаётся — крепче сжимать гриф гитары да улыбаться толпе. А Пхичит тем временем спрыгивает в зал, идёт меж столиков и замирает перед Крисом, протягивает тому микрофон.

Какой прекрасный день!
Почтальон доставил письмо от твоего возлюбленного.
Стоит только позвонить — и он окажется рядом.


Безумная картина для новичков бара: Фредди и Элвис, поющие вместе. Но Юри давно привык — у самого на мобильном фото, где он поёт в окружении десяти Элвисов. Так, что Крис не уникален здесь. Что, впрочем, совершенно не мешает ему быть горячим Королём, благо, харизмы и сексуальной энергии хватит на нескольких человек.

Пхичит возвращается, ведя за собой Криса, и последние строки песни они допевают уже втроём, не считая аккомпанемента зала.

Друзья остаются друзьями,
Друзья остаются друзьями…


Песня заканчивается, но Крис остаётся на сцене, и колонки взрываются бешеным ритмом рок-н-ролла.

Давайте станцуем рок, все вместе станцуем рок.
Все в тюремном блоке
Танцевали Тюремный Рок.


То, что делает Кристоф с микрофонной стойкой, лучше не видеть. Если нет восемнадцати, а ещё лучше — двадцати одного. Юри и не смотрит. Он просто подбегает к их столику и усаживается напротив Никифорова, быстро опрокидывает в себя очередной стопарик для храбрости и кладёт свою руку поверх руки профессора.

— Поговорим?
 
#13

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Мягкий, нежный аромат ласкает ноздри. Такой тёплый, уютный, что невозможно противостоять. Юри глубоко вдыхает, позволяя этому запаху унести прочь свои тревоги и заботы. Век бы дышал и не надышался бы. Юри аккуратно проводит рукой по запаховым железам на шее Никифорова — сладкий аромат цепляется за подушечки пальцев — восхитительная смесь цитруса и мяты.

— Я скучал по тебе… — произнесённые Юри, слова тут же оседают на губах Никифорова, так близко они находятся. Юри видит влажный блеск на этих губах, чувствует пряный аромат специй и мёда, он легко касается их, самыми кончиками пальцев повторяет форму, изгиб. Никифоров целует каждый его пальчик.

— Поцелуешь? — Виктор удобнее устраивает Юри на своих коленях.

— Ты даже не представляешь, как я этого хочу, — Юри позволяет своим рукам запутаться в серебре волос. — Это ведь странно, безумно… так хотеть кого-то… Но ты… Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь… сделал, Виктор.

— "Витя" будет достаточно, учитывая статус наших отношений. Не находишь?

— Ви-тя… — медленно повторяет Юри по слогам. — Ви-и-тя… Это так мягко звучит. Мне нравится, Витя! — самый милый и чудесный, из когда-либо виденных Юри, румянец разливается по щекам Вити. — Знаешь, его намного проще будет кричать в нашей постели.

— Пф… Главное, соседей не распугай. Но так-то да, я не против, — кажется, нет ни единого сантиметра тела Юри, на котором бы не побывали руки Никифорова. — Так что там с моим поцелуем? — Виктор улыбается и подставляет губы, забавно вытянув их уточкой для поцелуя.

Юри лишь хмыкает и легонько ударяет Виктора.

— Не сейчас. После песни, Витя.

— Как Крис допоёт? — переспрашивает Виктор. — Да на нас никто не смотрит, это ж поцелуй. Давай. Я тоже по тебе соскучился, мой зайчонок. Очень-очень.

— Боже… — выдыхает Юри в шею Виктора. Квест «Не целовать Виктора до песни» практически провален. Как отказать самому прекрасному и желанному мужчине, когда его руки непрестанно бродят по твоему телу, а глаза горят тёмным огнём желания? — Ты инкуб. Блядский инкуб, Витя. Соблазняющий… Тебя пол-универа хочет.

— Мм… Только пол? Я думал весь... — Никифоров печально вздыхает. — Может, универ сменить? Новые студенты, новые сердца… Юри! К чёрту всех и вся. Я хочу только тебя. Пусть пол-универа сосёт.

— Они будут говорить. Профессор и студент…

Тяжёлый, низкий звук касается Юри. Никифоров рычит?

— К чёрту, Юри! Я быстро заткну всем рты, если кто что скажет. Лично найду, не сомневайся. Мало не покажется. Верь мне. Думаешь, я не могу о тебе позаботиться? Слабак? Хорошего же ты обо мне мнения, если…

Юри прижимается к губам Никифорова, желая остановить гневную речь альфы. Горячий, короткий поцелуй. Затем Юри соскальзывает с чужих бедер и делает несколько шагов к танцполу, оглядывается, протягивает руку в приглашающем жесте.

— Потанцуем, Витя?

Танцевать с Никифоровым просто космос! Вот и скажи, что профессор, а на танцполе движется так, словно живёт в клубе. Каждое движение попадает в такт, является продолжением музыки. Юри теряется в грохоте музыки. Он уже и не знает, кто там сейчас на сцене и что поёт. Единственная реальность — горячие, уверенные руки альфы на его бедрах да обжигающее дыхание на шее. Лучшая из реальностей! Оставьте Юри здесь навсегда, он не против.

Впрочем, ничто не длится вечно. И вот уже Пхичит яростно трясёт Юри и что-то кричит на ухо, стараясь перекричать музыку. И что только Пхичит от него хочет? Не тогда, когда у них с Никифоровым почти порно на танцполе, нет! Песня? Какая песня? Ах!..

Юри резко разворачивается к Никифорову и, оставив на его губах самый страстный и глубокий поцелуй, на который только способен, легко взбегает на сцену. Он уже не видит, как его друг кричит на профессора, обвиняя, что тот позволил Юри напиться. А пьяный Юри… Ну, это пьяный Юри. Вот пусть теперь Виктор сам за ним присматривает, всё равно они пара. Ведь пара же?

Гитарные аккорды летят над залом. Над залом, где сейчас находится Никифоров и, несомненно, смотрит на сцену, не смея отвести от Юри зачарованного взгляда. О, да! Юри посылает в зал воздушный поцелуй. Пхичит за спиной лишь хмыкает, но подходит ближе и также машет толпе.

Все вскрикнули,
Когда я поцеловал учителя.
Все мои школьные друзья
Никогда не видели смущённого учителя.


Толпа подхватывает мотив, но Юри поёт лишь только для одного человека в зале — грёбаного профессора русского языка и литературы, несравненного Виктора Никифорова.

Он не мог поверить своим глазам…
Когда я поцеловал учителя…


Пхичит не отстаёт. Быстро вплетается речитативом, сообщая, что готов обнимать и целовать учителя. Юри очень хочет последовать мудрым словам песни. Вот прямо здесь, на подмостках готов обнимать и целовать Никифорова. Ведь тот же не против? Юри находит в толпе взволнованный взгляд аквамариновых глаз и счастливо улыбается.

На днях
Я хочу рассказать ему, что мечтаю о нём по ночам.
На днях
Я преподам ему свой урок.


И как тебе это, Витя? Достаточно горячо или хочешь погорячее? Юри спускается со сцены и подходит к Никифорову. Толпа расступается, и теперь только они одни в размытом пятне прожектора. Но Юри чувствует это: сотни прикованных к нему взглядов. Пусть смотрят! Профессор-то его!..

Он пытался объяснять мне законы геометрии
И я не смог сдержать себя —
Мне просто пришлось поцеловать учителя.


В глазах Никифорова можно утонуть. Тёплый безбрежный океан под лучами летнего солнца, трепетный и живой, невероятный в своей мощи и красоте. Раз взглянешь — пропадёшь. И Юри пропал, исчез с радаров, затерялся в бескрайней синеве.

Что за сумасшедший день!
Я словно потерял рассудок…


Сердце Никифорова бьется под его рукой: гулкие, хаотичные удары. Юри торжествующе улыбается и скользит рукой выше. Тепло кожи на шее служит достойной наградой. Легкие дразнящие движения пальцев — Виктор забывает, как дышать — Юри приподнимает острый подбородок, призывая альфу смотреть только на него, не сметь отводить взгляда.

И мир замер в тишине.

Юри нет дела до остального мира. Всё, что имеет значение — любимый человек напротив. Тот, для кого он сейчас поёт, тот, для кого бьётся его сердце отныне и навсегда.

Затем он просто улыбнулся…

— Улыбнулся… Я хочу его поцеловать, обнять, поцеловать, поцеловать… — слова льются со сцены, произносимые Пхичитом, — поцеловать…

Я был на седьмом небе от счастья,
В день, когда я поцеловал учителя.


Кто такой Юри, чтобы спорить со словами песни? Когда Виктор такой прекрасный, а Юри такой пьяный, когда кураж в крови, а толпа скандирует последние строчки песни: поцелуй, поцелуй… Он прижимается к губам Виктора в горячем, требовательном поцелуе. Умопомрачительном поцелуе. Целует, полностью отдавшись чувству, так, словно от этого поцелуя зависит сама его жизнь. До боли в лёгких, до дрожи в ногах, до онемения на кончиках губ. Затем отстраняется — и кто только придумал, что нужно дышать! — и вновь целует. Сладкий, бесконечный поцелуй…
 
#14

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Мелкие острые хлопья первого снега летят с тёмного неба. Щедро сыплются из тяжёлых серых облаков, кружат в застывшем ночном воздухе и умирают, коснувшись голой, мёрзлой земли. Юри подставляет лицо этим хлопьям — острые льдинки впиваются в кожу. Больно, но не так, как внутри. Внутри — обломки преданных чувств и несбывшихся надежд. Боль, отчаянная и неприкрытая, оглушающая в немом крике. Крупные слёзы стекают по щекам Юри.

— Ты… меня-я не любишь…

— Что? — Никифоров разворачивается к нему, и теплые заботливые руки смахивают слезинки с уголков глаз. — Юри…

Юри пытается отстраниться, вырваться из железных объятий. Сложно думать, когда Никифоров так близко, нависает над ним, заглядывая в лицо. Мысли вообще путаются в голове. Как он оказался здесь? Да и где здесь? Судя по приглушённой музыке, они рядом с клубом. Всё какими-то вспышками, воспоминания никак не хотят выстраиваться в ровную вереницу в его голове. Юри напрягается и скидывает руки Никифорова со своих плеч.

— Я говорю, что ты меня не любишь, — Юри слегка запинается. Как обратиться к бывшему парню? Профессор, Виктор? Имя «Витя» жжётся на губах. Имеет ли он на него право теперь? Но ведь это имя такое сладкое, нежное. Он ещё не готов отказаться от него, — Витя.

Виктор пытается подойти к нему, что-то сказать, но Юри отскакивает, вытянув вперёд руки. Расстояние. То, что ему нужно. Подальше от этих губ, рук, глаз. От всего Никифорова. И все же, какой же он красивый! Даже сейчас, в неясном рассеянном свете уличного фонаря и через призму пьяного восприятия, красивый до безумия. Как ледяной принц. Король льда. Изящный и желанный. Недостижимый, как свет звёзд. Ещё более горькие слёзы начинают течь из глаз Юри.

— Да, Боже мой, Юри! Что не так? Ты можешь сказать, а не бегать от меня? И отойди от дороги.

— Метка… — Юри скручивает новым спазмом рыданий. Слова никак не хотят покидать горло, но он должен всё сказать Виктору, высказать в лицо альфе. Даже, если это означает полный разрыв отношений. — Ты думаешь, я такой глупый, наивный? Я должен сказать спасибо за то, что ты провёл со мной течку? Красивый альфа и не самый лучший омега? Выкуси, не дождёшься. Я тебя не просил, мне не нужно…

Голос срывается в крик. Эмоции, что были глубоко внутри, надёжно спрятанные даже от самого Юри, наконец вырываются. Слетают с искусанных, дрожащих губ словами, полными желчи. Почему только ему должно быть больно? Хочется задеть альфу, стереть эту улыбку с его губ. О, хотелось бы и ударить, чтоб наверняка. Но слабые крупицы сознания останавливают — альфа сильнее, выше, ему не победить.

— Порезвился? Очередной трофей? И какой я у тебя? В какую сотню вхожу? Весело было? Небось, и Крису рассказал, как отымел наивного омегу, во всех позах…

Рот наполняет горький металлический привкус, а голова непроизвольно дёргается назад, когда Никифоров отвешивает ему пощечину. Звонкую и увесистую. В тот же миг Юри оказывается прижат к мокрой стене какого-то старого здания, светло-голубые глаза смотрят на него с холодной яростью. Зыбкий страх ползёт удушающей волной под кожей Юри: Никифоров будет его бить?

— Обсуждал с Крисом?! С Крисом?! — не крик, но гневный, оглушающий шёпот. — Да, блядь, Юри, что в твоей голове?! Я такой плохой? Так что ж ты на мне в клубе виснул, если противно? М? Ну давай, скажи мне! Объясни тупому профессору, который только и может, что трахать невинных омег. Я ж такой. Монстр в твоих глазах.

— Ты не любишь меня… Я… я хотел метку, а ты… воспользовался… — простые слова, но сколько же в них невысказанной боли. Новые слёзы начинают течь по щекам Юри, вырисовывая белые дорожки. Никифоров их не смахивает в этот раз. Всё кончено.

— Да сколько ж в тебе слёз, Юри! — Никифоров вкладывает в его руку небольшой платок. Светлый кусочек хлопковой ткани с вышивкой по краям. Интересно, на нём есть инициалы Виктора? Юри мог бы оставить его себе. Хранить и любоваться, как главным сокровищем в жизни, пока раны на сердце не затянутся, позволяя двигаться дальше.

— Не люблю… Не пометил… — голос Никифорова непривычно глух, и Юри весь обращается в слух, боясь пропустить хоть слово. — А кого я должен был пометить, Юри? Полуумного от течки омегу, который от меня по всему университету бегал? Избегал. Так неприятно было? Всем хорош, а ему не хорош. Настолько, что только течка да угроза отчисления повлияли. И то, я насчёт течки не уверен. Ты ведь и без меня хорошо справлялся с этим. Без Никифорова.

Альфа прячет руки в карманах тёмного пальто и начинает быстро расхаживать взад-вперёд, не спуская с Юри холодного предостерегающего взгляда.

— И всё-то я плохой!.. А ты не думал, что я тоже боюсь? Боюсь этих новых, неожиданных отношений? Боюсь, что вот оставлю на тебе метку, а ты меня возненавидишь? Я тебя не люблю? Но любишь ли ты меня, Юри?

Слова Никифорова бьют наотмашь, прямо в сердце. Устрашающие в своей беспощадной правдивости. Не спрятаться и не укрыться. Юри лишь медленно сползает по стене, опускаясь прямо в серое месиво из первого снега и осенней грязи.

— Ты думаешь, я не думал об этом? Вот ведь профессор, степени ученые есть, научные работы стопками в шкафах… а не знаю, что делать с тобой. Просто не знаю, Юри…

— Я люблю тебя, люблю… — Юри медленно поднимается. Костюм безнадёжно испорчен, а ноги расползаются в грязи. Каждый шаг к Никифорову никогда ещё не был так труден во всех смыслах. — Я сам не думал, что так бывает. Чтоб раз — и ты можешь больше без кого-то. Я не могу без тебя… Витя… Влияние феромонов? Любовь? Я не знаю. Я не думал, что мне нужно что-то делать… Что ты тоже можешь чего-то от меня ждать… В книжках… ик! — Юри испуганно зажимает рот. Вот только пьяной икоты во время признания ему не хватало! — В книжках так просто. Они помечают друг друга и живут счастливо. Почему у нас не так? Я хочу попробовать, Витя, с тобой. Если можно… Если ты мне разрешишь после всего…

— Так уж и любишь? — Никифоров склоняется над ним, обдав тёплой, умиротворяющей волной цитрусового запаха. Его альфа не злится? Значит ли это, что ещё не всё потеряно?

— Люблю! — упрямо повторяет Кацуки. — Люблю, люблю, люблю. Ик!.. Я всё сделаю ради тебя, только скажи!

— И на лекции начнёшь ходить? — дразнящие искорки вспыхивают в синих глазах. — А то я всё голову ломаю, как объяснить Якову, что мой парень не ходит на мои же лекции.

— Твой парень? — слова мёдом растекаются во рту Юри. — Правда?! Ты прощаешь меня?

— Да за что злиться? — отмахивается Никифоров. — Хотя нервы ты мне, конечно, изрядно попортил. Вот только… Ты такой пьяный, мой Юри. Слышал, как говорят у нас в России про крокодиловы слёзы? Вообще, сомневаюсь, что ты завтра хоть что вспомнишь.

— Я буду помнить тебя… Не дай мне забыть… — как же это чудесно обнимать Никифорова! И почему Юри так удобно в руках альфы? Словно всё всегда шло к этому: стоять морозной ночью под хлопьями мокрого снега в какой-то подворотне и целоваться.

Наконец, Никифоров отрывается от его губ, ласково проводит по лицу рукой, повторяя линии скул и подбородка. Обнимает.

— Не дать забыть… Знаешь, как-то мы с тобой не так идём навстречу друг другу. Я должен был встретить тебя раньше. Может быть, в Летнем саду… Ты там был? Мы должны сходить. Потом долго ухаживать, добиваться… Я бы был очень настойчивым, ты не смог бы мне отказать… И мы бы поженились…

— Ну прости, — слабо всхлипывает Юри, — такие планы нарушил. Переспал с тобой, прежде чем познакомиться толком.

— Всегда можно исправить, — Виктор роется в карманах, что-то ища. — Не думал, что это будет так, в тёмной подворотне. Но лучше сейчас, чем ты успеешь опять что-то себе напридумывать и натворить глупостей.

Никифоров достаёт из кармана небольшую синюю коробочку, раскрывает, позволяя скудному свету вспыхнуть на белом золоте кольца.

— Юри… Я тоже не хочу тебя забывать. Хочу любить, заботиться, украсть у всего мира. Чтоб только мой. Конечно, я поставлю на тебе метку, малыш. Это честь для меня. Но пока… Ты можешь принять от меня это помолвочное кольцо? Как символ нашей любви.

Юри может лишь слабо кивнуть. Голос подводит его.

Виктор надевает на его руку кольцо и запечатлевает поцелуй на безымянном пальце.

Юри потрясённо смотрит на широкий ободок кольца на своём пальце, пока новый поток счастливых слёз на начинает сотрясать его тело.

Помолвлен!.. С самим Виктором Никифоровым!

Витей…
 
#15

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Тихая трель будильника прерывает утренний сон. Юри протестующе стонет и, не отрывая заспанного лица от подушки, тянется к мобильнику. Шесть утра…

— Юри? — такой же заспанный голос доносится с соседней кровати. — Ты куда собрался-то? На время смотрел?..

— Смотрел, Пхич. Спи давай. Я тихонько, мне сегодня к первой, — сонно отзывается Юри, садясь на кровати. И кто только придумал эти первые пары? Всё для того, чтобы замучить бедных студентов. Целый деканат трудится.

— К первой? — неверяще переспрашивает Пхичит. — А, ну да. Лекция Старика… Давай, Юри, он тебя ждёт. Со всем потоком. Но мы же знаем правду? — Юри что-то хмыкает в ответ. Что можно принять в равной степени и за да, и за нет. — Покажи ему там класс. Сядешь за первой партой, ресницами похлопаешь…

— Пхичит! — протестует Юри. — Какое «за первой партой»? Я иду учиться. Лекции писать. Никифоров тут не причём, он вообще меня отчислить грозился. Просто… я так хочу.

— Ну да, ну да… Слышали, — тихое бормотание друга едва можно различить. Пхичит вновь закрутился в одеяло, и всё, что видно Юри — несколько прядей взлохмаченных темных волос на подушке. — Послушать он… Старику привет от меня передавай. Мировой парень. Так в клубе зажигать-то…

— Что?

— Я… там… Хм-м-м… спа-а…ть…

— Ясно. Спи.

И что ответить, когда совсем ничего не ясно? Все помнят Виктора на сцене клуба, кроме непосредственно самого Юри. А они там вместе были, на сцене. И даже выступили неплохо, если верить Пхичиту. Юри потом фотки смотрел: весёлые, улыбающиеся лица, и он на Никифорове во всех позах. Вот только фото — не видео. У Юри самого память о вечере, как набор слайдов: вот мы за столиком, вот Крис на сцене, вот я смотрю на снежинки в свете уличного фонаря…

Как ни странно, но на лекцию он пришёл первым. Старательно стряхнув снег с ботинок при входе, вошёл в пустую аудиторию. Большое помещение, изрезанное длинными столами, выглядело непривычно темным и сиротливом. Хлопнув по выключателю, Юри направился к самым первым партам, там ненадолго замер, всматриваясь в пространство перед доской. Лекционная тумба и широкий стол. Вот и не ходи на лекции… И чем обычно пользуется Никифоров, когда читает лекции? Стоит за трибуной? Сидит с ноутбуком за столом? Может, вообще по аудитории ходит?

Вздохнув, Юри выбрал место в первом ряду, ближе к трибуне. Усевшись на деревянную лавку, выложил новенькую тетрадь и набор ручек, а затем потянулся к краям темного свитера, стаскивая его через голову, — зря, что ли, готовился к лекции — серые кристаллы матово вспыхнули на почти прозрачной водолазке. Ну как прозрачной? Черная водолазка со вставками из сетки и серыми кристаллами, что спускаются витой лентой с правого плеча. Черная крупная сетка скорее подчёркивает наготу, нежели её скрывает. Как Юри утром не вертелся перед зеркалом, а надеть водолазку так, чтобы она прикрывала соски, не получилось. И сейчас темные соски проглядывали из-под сетки, топорща тонкую ткань. Благо, он сидит спиной к остальной части аудитории, а значит, это зрелище должно быть только для глаз профессора. Или, точнее, Вити.

Юри Кацуки и Виктор Никифоров. Вместе. Пара. Сколько не повторяй, а до сих пор кажется, что это просто реалистичный сон. И только постоянные сообщения на мобильном да мягкий блеск кольца на пальце уверяют в обратном. Юри переводит взгляд на руку, всматриваясь в золотой ободок кольца, вероятно, уже в сотый раз за последние несколько дней. Тяжёлое и массивное, надетое самим Виктором Никифоровым, оно сияет на его пальце, сообщая, что этот омега занят. Не метка, но кольцо.

Углубившись в свои мысли, Юри не заметил, как аудитория заполнилась многочисленными студентами. Только резкий, пронзительный звук учебного звонка вывел из раздумий. Проигнорировав несколько возмущенных взглядов других омег, Юри раскрыл тетрадь и стал ждать преподавателя.

Никифоров явился через несколько секунд после звонка. Впорхнул, аки бабочка, легко поднялся по ступенькам и замер, встав за лекционной трибуной, окинул острым взглядом аудиторию.

— О, да у нас никак пополнение! Кацуки Юри! — немногочисленные аплодисменты с задних рядов заставляют Юри вспыхнуть розовым и непроизвольно вжаться в парту, избегая лишнего внимания. Никифоров же просто продолжает: — Вот, и аплодисменты. Событие-то какое! Извините, что я без цветов. Не ожидал как-то. Но… — улыбкой Никифорова можно растопить все ледники Арктики, да и Антарктики, вероятно, тоже. — Но ведь вы у нас не последний раз, я надеюсь?

Нечленораздельное бормотание из уст Кацуки можно принять за «да» только с большой натяжкой. Но Никифорову хватает. Призвав студентов к тишине, он развернулся к доске и вывел тему предстоящей лекции: «Сергей Есенин. Революция».

Слова профессора летят над аудиторией, сопровождаемые мягким шумом перелистываемых страниц и едва слышными разговорами с задних рядов.

— …стоит вернуться к такому основополагающему для разговора о Серебряном веке слову, как «жизнетворчество». Мы уже говорили о жизнетворчестве немного в связи с авангардистами и Брюсовым. И нужно сразу сказать…

Каким же Никифоров бывает нудным! Модернисты, символисты, декаданс… Юри негромко вздыхает, бросая на профессора один из самых соблазнительных взглядов, на который только способен, затем быстро опускает взгляд, позволяя тени длинных ресниц скрыть игривые огоньки в карих глазах. Впрочем, он все же успевает заметить легкий румянец на щеках профессора. Милый розовый цвет! Такой восхитительный, что Юри не может удержаться и не прикусить нервно кончик карандаша.

Никифоров тянется к графину воды.

Юри же полностью отдаётся своим мечтаниям, игнорируя слова лекции. Карандаш… И почему это карандаш? Юри абсолютно не против, чтобы его губ касалось сейчас нечто совершенно другое. Намного более приятное и желанное. Если так вдуматься, то когда они с Никифоровым спали? Да так, чтоб на ясную голову, чтоб запомнить вкус губ, тепло кожи, тяжесть чужого тела? Первый раз — Юри был пьян, второй — течка. А третьего и не было. А так хотелось бы…

— Мы все знаем про Есенина, что родился он под Рязанью, в деревне Константиново. Мы с лёгкостью можем представить себе константиновские поля, замечательно описанные в стихотворении… — Никифоров обходит трибуну и спускается в аудиторию. Не прекращая монолога идёт вдоль многочисленных рядов. Каждый шаг сопровождается шелестом, шорохом и шёпотом со стороны студентов. Где-то падает книга — Юри косится на учебник — явно не по литературе. Никифоров же усаживается на дальний ряд, как ни в чём продолжая: — Представление о Есенине-ребёнке мы получаем в основном из мемуаров современников.

Юри беспомощно оглядывается назад. И что прикажете делать, если его профессор сбежал — затихарился среди студентов и читает лекцию с последней парты? Юри сам готов биться головой об эту самую парту от бессилия. Вот тебе и лекция у Никифорова.

Помощь приходит весьма неожиданно. Один из омег поднимает руку и просит профессора вернуться за трибуну, заявив, что первым рядам не слышно. Юри готов расцеловать парня. Никифоров возвращается, обдав Юри лёгким цитрусовым запахом, и становится на преподавательское место.

Замечательно. Лукавая улыбка касается губ Юри. Не сомневаясь, что Виктор, даже читая лекцию, не спускает с него взгляда, Юри потягивается за партой. Тянется всем телом, позволяя прозрачной ткани натянуться на в меру мускулистом торсе, и откидывается на стуле, демонстрируя себя во всей красе.

Тишина.

— Профессор?.. — доносится с зала.

— А?.. Да… На чём я остановился? Надсон?.. Муза Есенина… — Никифоров отодвигает стул от учительского стола и, развернув его, усаживается практически спиной к аудитории. Не очень этично, но хорошо слышно, да и студенты могут заняться своими делами.

Юри торжествующе улыбается. Шах и мат, господин профессор.

Никифоров не смотрит на него, но Юри со своего места хорошо видит изящный профиль профессора. Можно смело любоваться тонкими чертами лица и вспоминать блики света в серебре волос. И бывают же такие красивые альфы! Юри бы сам такому цветы дарил каждый день. Тёмно-алые розы. В знак страстной любви. Или это слишком банально? Может, голубые, под цвет глаз. Никифоров и голубые розы… Или белые. Белые розы, белые розы… Вот же! Что за навязчивая песня. И где он мог её только слышать?..

Звонок звучит неожиданно скоро для Юри. Никифоров интересуется, всё ли было понятно, и обещает продолжить на следующей лекции.

Юри закидывает тетрадку в рюкзак, накидывает на плечи свитер и медленно движется к выходу в потоке студентов, ощущая затылком тяжёлый взгляд голубых глаз.

Что ж, ваш ход, профессор.
 
#16

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Взгляд на бесконечную очередь не добавляет оптимизма. Вздохнув, Юри берет красный пластиковый поднос и молча пристраивается за Пхичитом. Несмотря на то, что обеденное время прошло, в столовой довольно многолюдно: несмолкающий гул студенческих голосов доносится от столиков, перемежаемый звоном столовых приборов и негромкой музыкой, льющейся из старенького радио.

— Что-то сегодня народа много. Еще у кого-то лекции нет? — интересуется Юри, разглядывая лист меню. Ровные печатные буквы убеждают попробовать щи по-уральски, гречку и котлету «Несвиж», ну или скумбрию — тут уж на выбор. Юри склоняется к скумбрии. — Что брать будешь?

— Что? — Пхичит отрывает взгляд от мобильного, на экране которого высвечиваются оповещения социальных сетей. — Тебя только это волнует? Серьёзно?!

— Мы в столовой… — потрясённо возражает Юри. — Что я ещё спросить должен был? Я не понимаю.

— А я не понимаю, почему ты тут, а не со своим парнем. Да он тебя затрахать уже должен был, а не отпускать с лекции!

— Пхич! — Юри едва не роняет стакан с соком, заливаясь возмущенным румянцем. — Мы в столовой!

— Да, Юри, в столовой, — едко отзывается Пхичит. — И стоило целое утро наряжаться ради этого? Тебе следует пойти к нему, — Пхичит придвигается к Юри, обвив талию друга, — давай. Ты почти его добил на лекции!

— Я… — начинает Юри, но договорить не успевает.

— Юри! Кацуки! — раздавшийся за спиной голос не вызывает сомнений в своей принадлежности. И всё же Юри вздрагивает и изумлённо оглядывается, чтобы встретиться с синим цианитом профессорских глаз. — Где ты пропадаешь? У тебя сейчас отработка по русскому!

— Я… поесть хотел… пары нет.

Слова звучат еле слышно, Юри уверен, что собственное сердце стучит намного громче в груди, заглушая их.

Никифоров коротко кивает, соглашаясь:
— Пойдём.

— Но…

— Я тебя покормлю, — обещает Никифоров, хватая Юри за руку и протаскивая его через толпу к выходу. — На отработку!

Юри ничего не остается, как следовать за профессором, не слишком задумываясь о словах последнего.

***​
Три пролёта лестниц, несколько коридоров и с десяток поворотов остаётся позади, когда Юри наконец выдёргивает свою руку из крепкой хватки альфы.

— Куда мы идём?! — вопрос выходит неожиданно громким, отразившись от гладких нежно-розовых стен очередного коридора.

— Куда? — Никифоров резко распахивает дверь ближайшего кабинета и, окинув блуждающим взглядом группу изумлённых студентов, извиняется и так же резко закрывает дверь. — Они издеваются все?! Четвертый кабинет! Вот же! — Никифоров вздыхает, стараясь успокоиться. Стоит, прислонившись к стене, лишь грудь быстро вздымается, вторя хаотичным ударам сердца. Юри нравится такой Виктор: с растрёпанными прядями всегда идеальных волос, с нетерпеливым блеском голубых глаз и нежным румянцем по краю острых скул. Такой… настоящий. — Нам нужно найти кабинет. Хоть какой-то.

— А твой кабинет?

— Занят, Юри. Думаешь, я не привёл бы тебя туда? Давно пора попросить у Якова личный…

Пронзительная трель звонка нарушает тишину коридора. Виктор достаёт мобильный из нагрудного кармана, пару мгновений смотрит и возвращает телефон обратно.

— Это, наверное, важно… — меньше всего на свете Юри хочет, чтоб у Виктора были из-за него проблемы.

— Ты — самое важное для меня, — Юри не спорит, когда нежные губы альфы накрывают его собственные в трепетном, сладком поцелуе. Он полностью растворяется в этом поцелуе, позволив тонкому аромату осесть на его губах вместе с ласковым касанием. — Ленкомната…

— Что?

— Старая Ленкомната, Юри! Вот уж куда никто не заглядывает, — Виктор отрывается от губ Юри только чтобы взять того за руку, сплести вместе пальцы. Кольцо матово блестит на руке японца, и Виктор не может сдержаться и не поцеловать это многообещающий кусочек металла. — Идём!

Очередные повороты и коридоры. Юри даже не пытается запомнить дорогу, ясно одно — они куда-то спускаются. Пара пролётов — и вот они уже в подвальном помещении. Виктор, всё так же лучезарно улыбаясь, шагает впереди, совершенно не обращая внимания на серые голые стены и тусклый свет электрических ламп. Юри неуютно от этих видов, но он бы последовал за своим альфой куда угодно, хоть в Ад, потому он лишь крепче сжимает узкую ладонь Виктора, наслаждаясь вынужденным контактом.

— Пришли, — Виктор толкает массивную, но безликую дверь, и они оказываются в небольшом помещении.

— Это Ленкомната? — уточняет юноша, оглядывая многочисленные заполненные стеллажи комнаты. Чего здесь только нет! Полки завалены рулонами старых плакатов, кусками какой-то ткани и кипами потертых, выцветших книг. Некоторые выглядят столь ветхими, что, кажись, рассыпятся от одного неосторожного прикосновения. Взгляд цепляется за картины. Здесь их много. Большие и маленькие, в обрамлении деревянных рам и просто полотна, они лежат на стеллажах и скромно стоят в углах, украшают стены. Почти на всех одно и тоже: острый, словно высеченный из камня профиль мужчины с небольшой бородой и вдохновенным взглядом из-под нахмуренных бровей. Этот же профиль повторяют многочисленные гипсовые бюсты, расставленные на одном из стеллажей. Алая растяжка через всю стену комнаты с надписью о единстве народа и партии также привлекает внимание. — Вить?..

— М? — откликается Виктор. — Ну, технически это подсобка. Но сюда сгрудили столько плешивого хлама, что мы стали называть ленкомнатой. Идём!

Обходя многочисленные коробки, занятые непонятно чем, Виктор увлекает Юри в центр комнаты к плоским ученическим партам, садит на одну из них.

Шею Юри тут же обжигает россыпь горячих, требовательных поцелуев. Это столь приятно, что Юри лишь блаженно стонет, откидывая назад голову и выгибаясь на парте. Пальцы скользят по чему-то пыльному.

— Виктор! — возмущенно восклицает Юри. — Я не буду делать это на пыльном столе! Давай, найди что-нибудь постелить.

Юри ожидает, что Никифоров будет спорить, не послушает, но профессор лишь кивает и, бросив отрывистое «Сейчас!», скрывается меж стеллажами. Юри же тоже не теряет времени: спрыгнув с парты, он стягивает свитер и кидает его на одну из ближайших коробок, молясь, чтобы там было чисто.

Грохот за стеллажами привлекает внимание.

— Ты в порядке? — интересуется Юри.

— Да, споткнулся об одну, — доносится приглушенное слева. — Сейчас буду!

Юри быстро поправляет водолазку, взлохмачивает волосы и усаживается обратно на парту, придав телу полную соблазна позу.

Виктор появляется спустя пару мгновений с перекинутым через плечо отрезом кумачовой ткани — Юри не хочет знать следующий лозунг, хватает прищура карих глаз и призывно протянутой руки с гигантской картины во всю стену — и белом войлочном колпаке с золотой и серебряной вышивкой. В руках — домбра.

— Нашёл, когда об коробку споткнулся. Представляешь? — счастливо поясняет Виктор, сияя аквамарином глаз. — Я ж играл когда-то на разных! И на ней могу, наверное.

Виктор прислоняется к стене, перебирая пальцами тонкую леску струн.

— Но… — Взгляд Никифорова по-детски растерян. Просто колодцы безбрежного отчаянья и изумления. — Я не знаю слов. Могу только это… «Светит месяц, светит ясный…»

Рука опять ложится на струны, извлекая несколько звуков.

Серьёзно?!

Промотать пару, запереться в подсобке и… слушать домбру с завываниями Никифорова?!


Юри нервно сглатывает и призывает всех богов пантеона во главе с Аматэрасу для спокойствия. Глубокий вдох.

— Серьёзно? — Юри призывно облизывает губы и посылает Никифорову насмешливый алчный взгляд. — Хочешь поиграть? У меня есть более подходящий инструмент, Витя…

Чистое удовольствие наблюдать, как глаза Никифорова меняют цвет, превращаясь из невинно-голубых в греховно-синие. Цвет страсти и вожделения, алчного желания обладать. Изменение запаха приходит потом: сладковатый флёрный он сменяется на густой и насыщенный. Юри мог бы вечность дышать только им!

Очередной призывный взгляд из-под веера пушистых ресниц, и Юри протягивает профессору руку, отзеркаливая нарисованный жест.

— А черт с ней, домброй, — Никифоров легко откидывает инструмент в сторону, заставив деревянный корпус протестующе звякнуть.

Юри не замечает, как сократилось расстояние между ним и Виктором. Осознает только горячее дыхание на своём лице и властные, нетерпеливые руки, повторяющие линию его позвоночника. Ажурная ткань водолазки натягивается, царапая чувствительную кожу, Юри не может сдержать довольного стона.

— Мой!.. — хрипит Виктор в унисон, — мой… такой красивый… Как же я хотел к тебе прикоснуться! Взять прямо там, на лекции… Прямо перед всеми, чтоб знали… завидовали мне…

Бессвязный шепот Никифорова звучит музыкой для Юри. Он придвигается ближе, обхватывая талию альфы крепкими бедрами, трется, чувствуя как намокает ткань джинс.

Стол качается и скрипит.

Юри всё равно. Он хочет принадлежать.

Реальность вспыхивает звездами, когда влажный жар касается его сосков.

— Виииктор! — вскрикивает Юри. — А-ах!.. Да… да… Хочу тебя!..

Его стоны и крики отражаются от стен, возвращаясь призывной мелодией. Мелодией мобильного Виктора.

— Не бери, — умоляет Кацуки, практически извиваясь на скрипящем столе.

— И не думал, — Виктор отбрасывает звонящий телефон в сторону. — К чёрту всех! Меня нет.

Никифоров резко склоняется над Юри, закидывая ноги японца себе на плечи.

Издав последний жалостливый стон, парта кренится на подкосившихся ножках и рассыпается.

Юри ошеломленно задыхается, лежа в обломках бывшей парты и прижатый сверху телом Никифорова. Судя по широко распахнутым голубым глазам, Никифоров удивлён не меньше.

— А я всё думал, откуда здесь нормальные парты, — вздыхает Никифоров, — один лом…

Волна дрожи от сдерживаемого смеха пробегает по телу Юри. Он не должен смеяться, но… Это так смешно!

Громогласные удары сотрясают дверь.

— Виктор! Открой немедленно! — доносится грозное из-за двери. — Я знаю, что вы там! Открывай, или я тебя уволю!

— Ректор? — спрашивает Юри. — Ему-то что надо? У тебя форточка, у меня отработка.

Блондин утыкается лбом в округлое плечо, мазнув шею японца нежным шёлком волос.

— Виктор?

— Да какая там форточка, так… практическое занятие, — наконец отзывается Виктор. — Я им самостоятельную дал, пусть занимаются…

Боже!

Юри всё же не может сдержать громкого смеха. Смеётся до слёз из глаз, игнорируя озадаченный взгляд Никифорова.

Да уж, сходил на лекцию…
 
#17

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Юри удобнее устроился в кресле.

Не самый подобающий вариант поведения в кабинете преподавателя, но чем ещё заняться, если этого самого преподавателя нет на месте? Кто вообще назначает отработку на такое позднее время? Юри давно мог бы быть дома и рубиться с Пхичитом в какую-нибудь компьютерную игру, а не сидеть здесь в пустом кабинете, ожидая непонятно чего. И ведь в самом деле, непонятно чего. Сколько раз было, когда он бежал на отработку, ожидая жарких поцелуев и крышесносного секса, а получал учебник русского в руки с пресловутым «от сих до сих». Кошмар!

Вот и сейчас Юри одиноко сидит в кресле, ожидая явления Никифорова. Мерный звук настенных часов лишь раздражает, заставляя жалеть о потерянном времени. Чтобы отвлечься, он дергает металлические ручки ящиков стола, желая найти что-нибудь интересное. Несколько монографий, пара учебников и старый блокнот. Ничего интересного, если у вас не встаёт на потрепанный учебник шестьдесят восьмого года издания. Ну, это скорее кинки Никифорова. Юри кладёт не интересующий учебник обратно и выдвигает следующий ящик. Здесь уже лучше — Никифоровские очки. Стильные, большие и с затемнёнными стёклами, дужки мягко сияют серебром. Юри аккуратно берёт их, начинает рассматривать. Надпись Gucci не удивляет, давно известно о любви профессора к брендовым вещам: будь то костюмы Armani или Prada или туфли Baldinini. Вот где он берёт на них деньги, это отдельный вопрос. Вряд ли давится Дошираком на кухне, желая сэкономить. Уровень не тот.

Вздохнув, Юри снимает свои очки, кладёт аккуратно на стол, скользнув пальцами по синей пластиковой оправе, и надевает Никифоровские. Тонированные линзы делают своё дело — краски вмиг покидают комнату, но… Это Gucci, детка!

Тряхнув волосами на подобии Никифорова, Юри откидывается в кресле, ощущая лопатками приятную мягкость спинки. Легкая улыбка касается его губ.

— Я красивый? — спрашивает Юри, любовно пробегая подушечками пальцев по линии подбородка, и тут же отвечает: — Охуенный! Самый желанный преподаватель университета. Да что там университета… города! Страны! А, не будем мелочиться… Вселенной!

— Самый умный, самый красивый, самый невъебенный, — продолжает Юри, — и что я только тут делаю… Жду на отработку тупых студентов, — Юри подносит ко лбу руку в чрезмерно театральном жесте. Вся скорбь мира в одном движении. — Тупые, безмозглые студенты… Я им «жи-ши с буквой и», а они… И это я литературу ещё не спрашиваю!

Юри вскидывает полные праведного негодования очи на висящий на стене портрет. Судя по кустистым бакенбардам — Пушкин.

— Как можно?!. Как можно, не прочитать эту тысячу страниц, что я задал, за ночь? — Юри прячет лицо в ладонях. — Не хочу видеть этот ужасный мир!.. Должно быть что-то хорошее. Мм… Кацуки? О, да! Мой любимый студент Кацуки Юри, где же ты?

— Да здесь, господин Никифоров. Отнимите руки от лица и увидите, — мягкий баритон звучит неожиданно громко, заставляя Юри подскочить на месте и испуганно взглянуть на дверь.

— …

— Да что вы, не смущайтесь! Продолжайте, профессор Никифоров, прошу.

Юри судорожно глотает, не спуская глаз с Никифорова. Что с ним сделает альфа за такое поведение? Все, предложенные сознанием варианты, устрашают. Виктор же просто подходит к столу и усаживается на выдвинутый из-за соседнего стола стул, оглядывает. Юри неуютно под этим пронизывающим взглядом, хочется вскочить, повиснуть на альфе, сказать, что это глупая шутка, и поцеловать. Вместо этого он распрямляет плечи и удобнее усаживается в кресле, вздергивает надменно подбородок. Виктор протягивает руку и надевает очки Юри, затем, немного подумав, взлохмачивает волосы, заставляя их торчать в разные стороны.

— Вы опоздали, Кацуки Юри. Опаздываете даже на отработки?

— Проспал, господин профессор, — ни один мускул не дергается на лице профессора, — но ведь это не страшно. Разом больше, разом меньше… Я вообще б на вашем месте радовался, что наконец-то пришёл.

— Но вы не на моём месте, — уничижительный тон даётся как никогда легко, — и при таком отношении никогда не будете. Надеюсь, вам ясно?

— Я исправлюсь. Под вашим чутким руководством. Не зря же я ваш любимый студент, профессор, — сапфировые глаза прожигают насквозь, заставляя кровь вспениваться греховным желанием. Юри быстро пробегает по губам языком и расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя удушающий ворот. — Во мне много талантов.

— Боюсь предположить, каких.

— Всяких, — уточняет Никифоров, — правда, не все они относятся к литературе. Но я силён в языках, знаете ли.

— Ах!.. — сорвавшееся междометие удачно маскирует стон. — Надо же!.. Всегда подозревал в вас эти таланты! Интересно взглянуть, — Юри слегка елозит на кресле, чувствуя, как ткань джинсов начинает намокать от выделяющийся обильно смазки. Внутренний омега скулит от отчаяния, насыщая воздух комнаты острым ароматом желания. Так явственно, что Юри сам чувствует этот запах, что уж говорить про сидящего напротив альфу. — Х-хорошо проявите себя, глядишь, и на лекции позволю не ходить…

— Ну это вряд ли, — хмыкает Никифоров. — Вернитесь на землю, профессор.

Вероятно, у Юри действительно помутился разум, раз он решился такое предложить. Но как сосредоточиться на разговоре, если единственное желание — запустить руку в брюки и поласкать себя? Возможно, если он сделает это незаметно…

— Так… Нужно учиться, да… — Юри аккуратно расстегивает ширинку, стараясь заглушить создаваемый молнией шум голосом. — Да!.. И… на лекции, конечно, тоже… Расскажете стихотворение?

— Стихотворение? — изумляется Никифоров. — Я…

— Пожалуйста! — перебивает Кацуки. — Мне нужно… Для отработки. Прошу…

Несколько секунд ничего не происходит, но вот Никифоров глубоко вдыхает и начинает декламировать:

Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.


Чудесно! Юри даже глаза прикрывает от избытка чувств, когда пальцы проникают под ткань боксёров и сжимаются на стоящем члене. Хотелось бы как настоящему омеге проникнуть внутрь, но слишком уж это немыслимо сделать незаметно перед Никифоровым. Юри плотнее сжимает пальцы и начинает неприметно водить рукой, благо, естественной смазки хватает с лихвой.

Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз злато-карий омут,
И чтоб, прошлое не любя,
Ты уйти не смог к другому.


Голос Никифорова зычный и хриплый, дрожащий от сдерживаемых эмоций. Юри готов поклясться, что ещё никто так не читал стихи. Как у него вообще получается что-либо говорить сейчас? Не зря, видно, профессора дали…

— Боже!.. — не сдержавшись вскрикивает Юри и ударяет рукой по столу. — Это… так… прекрасно! Люблю стихи…

— Есенина, Юри, Есенина, — подсказывает Никифоров. — Вот уж не видел, чтоб на его стихи дрочили. Умеешь удивить!

— Может, это не на его стихи. Может… это на альфу, сидящего здесь…

— Иди ко мне, малыш.

Мягкий, вкрадчивый голос подобен зову сирены. Манящий и неотвратимый, он влечёт за собой, проникая прямо под кожу, к сердцу. И не воспротивиться, и не отступить. Медленно, шаг за шагом, Юри подходит. Комната плывёт и качается в мареве желания, и чтобы себя заземлить Юри хватается за широкие плечи альфы.

— В-витя… — стоном слетает с искусанных губ. — Ты нужен мне!

Виктора не приходится просить дважды. Юри даже не успевает заметить, как Виктор стягивает с него одежду, целует, прикусывая тонкую кожу, словно помечая. Прохладный воздух касается разгорячённой желанием кожи, и это до безумия заводит. Юри нравится стоять здесь абсолютно голым, дрожащим от вожделения, истекающим природной смазкой, что щедро льётся по бедрам, перед одетым профессором. Так греховно!..

— Профессор… — стонет Юри, когда Никифоров разворачивает его и нагибает над столешницей собственного стола. — А-ах!.. Так… хочу твой член…

Никифоров входит в него пальцами, заставляя взвизгнуть и откинуться назад, в попытке прижаться ближе.

— Хочешь мой член? — пальцы проникают глубже, массируя и растягивая. — Давай… скажи мне, как ты его хочешь… мм…

Виктор ласкает и голосом, и пальцами. Юри плавиться от этих ласк, тает, подобно свечному воску, словно всё тело — один сплошной нерв. Как ни коснёшься — вспышка вожделения в паху. Виктор пробегает пальцами вдоль позвоночника, и Юри чуть не теряет связь с реальностью.

— Хочу… хочу, чтоб ты меня трахал… Хочу тебя в себе… Ви-ить!.. — Никифоров изменяет чуть положение кисти. Немного, но этого хватает Юри. — А-ах!.. Блять!.. Да!.

Белые полосы спермы украшают глянец стола.

— Мм… Малыш кончил? — замечает Никифоров. — Как плохо, не дождался своего альфы. Но это ведь только начало, малыш, да? Давай, раскрой мне себя.

Задыхающийся, измазанный спермой и со слезами на глазах, Юри чувствует, как Никифоров входит в него.

— Как тебе это, малыш? Большой член альфы… Ты ведь такой хотел… Всё для тебя, золотце…

И Юри не может не согласиться. Тело ещё горит от предшествующего оргазма, но то, что с ним делает Виктор… Так чудесно, что Юри лишь может скулить в ответ от наслаждения, не просите связных слов — не ответит… Виктор так чудесно наполняет и растягивает его, что Юри может лишь бесстыдно стонать, давая фору первоклассной шлюхе. Каждое движение, каждая фрикция отзывается в теле похотливой волной наслаждения, неудержимой и всеобъемлющей. Раз за разом, удар за ударом…

Альфа стонет за его спиной, что-то бормочет по-русски и срывается на бешеный ритм ударов. Нет больше ласк и нежных поцелуев в шею, есть только два охваченных желанием тела, сгорающих в общем пламени похоти и вожделения. Стоны, хрипы и отметки на теле…

Боже! Юри!.. — Никифоров вонзается пальцами в нежную плоть бедер. — Я… сейчас…

Когда узел альфы растягивает Юри, замыкая их в замок, мир вспыхивает звездами. Яркими первозданными галактиками и узорчатой тьмой повисает на кончиках дрожащих ресниц, чтобы стечь по лицу не затуманенными слезами искристого счастья.

— Люблю!.. — выдыхает Юри. — Люблю… Так люблю тебя, Вить…

— Знаю, — просто отзывается Никифоров. Затем нежно заправляет темную прядь за ухо и целует в нежный висок. — Знаю, любимый! И я тебя люблю, сердце ты моё баламутное…
 
#18

AlesiaM

Участник
Регистрация
08.06.2019
Сообщения
109
Симпатии
113
Баллы
95
Online
Эпилог.

Мягкие хлопья рыхлого снега, неспешно паря, усыпали улицы празднично украшенного города. Канун Рождества волшебно изменил хоть и бурную, но уже многим привычную жизнь мегаполиса, привнося в неё искры счастливого смеха и простодушной радости: улочки Барселоны сияли огнями иллюминации, магазины пестрели яркими вывесками, зазывая прохожих товарами в витринах и обещанием грандиозных скидок, а многочисленные горожане и гости города весело сновали во всем этом великолепии, выбирая занятие по интересам. А выбрать здесь действительно было из чего! Милые, уютные кафешки, небольшие магазинчики и, конечно, игровые площадки, по которым носилась визжащая детвора и некоторые особо бесшабашные взрослые.

Юри взирал на царящий вокруг праздник счастливо и немного устало: прошедший день выдался напряжённым — презентация очередной книги Виктора, торжественный ужин в одном из ресторанов, и, наконец, прогулка по вечернему городу, дабы освежиться и прикупить сувениров.

Юри и прикупил. И теперь они тихо брели с Виктором по улице, сжимая в руках многочисленные пакеты. Хотя большая часть из них принадлежала Виктору и красовалась с гордыми и помпезными логотипами «Gucci» и «Armani». Юри скромно не узнавал цену, справедливо решив, что его сбережений явно не хватит на гламурные походы по бутикам знаменитого проспекта Грасиа.

Сама эта поездка была уже большим подарком и неожиданностью для Юри. Оплаченная университетом и каким-то там министерским фондом, она включала в себя строго определённое количество лиц из числа профессоров и доцентов, но никак не Юри. И оставаться бы ему в заснеженном и сыром Петербурге, корпя над скучными учебниками, но Никифоров расстарался, всеми правдами и неправдами сделав Юри Кацуки своим личным помощником и выбив-таки у Якова билет.

А дальше перелёт, заселение в один номер — альфа и омега должны жить вместе — и прогулки по Барселоне. Как настоящая парочка! А почему и нет? У Юри даже метка имеется, неоспоримое доказательство свершившийся связи. Только штампа в паспорте нет… Но зная Виктора, это не надолго.

Юри не может не улыбаться, думая о своём женихе. Красивый, умный, веселый, а также неугомонный и забывчивый, иногда чрезмерно строгий («Учи, Юри, учи!»), но при этом до безумия любящий обнимашки и поцелуи. Невероятный, как лучистая звезда, упавшая с ночного неба и озаряющая своим светом всю жизнь Юри.

— Эй, о чём улыбаешься, малыш? — интересуется Виктор, заметив улыбку омеги. — Расскажешь?

— Нет! Ты зазнаешься тогда, — Юри смешливо морщит носик и отворачивается в сторону, избегая внимательного взгляда голубых глаз, продолжает: — Я думал о том, какой у меня замечательный альфа и как мне с ним повезло. Вот!

— Здорово! — Виктор даже присвистывает. — Познакомишь со своим альфой? Крутой тип, наверное.

— Виктор! — смеётся Юри. — Это ты, дурачок! Ты мой любимый и самый желанный альфа. Лучший! Я тебя люблю.

— Знаю, сладкий, знаю, — Виктор шепчет, оставляя на лице омеги россыпь мелких шутливых поцелуев. — И я тебя больше всех люблю, мой Юри! — последний поцелуй в висок, и Виктор немного отстраняется, но не выпускает Юри из объятий, а лишь кивает на противоположную сторону улицы: — Идём.

Юри оглядывается и видит темный силуэт возвышающегося собора: массивное, подсвеченное основание, скрытое кованой решёткой забора, и острые шпили, уходящие в самое небо. Хор поющих на ступеньках детей дополняет картину.

— Виктор?

— Давай же, — Виктор быстро перебегает дорогу, увлекая за собой взволнованного омегу, и останавливается рядом с собором, немногим не доходя до хора.

— Юри! — Виктор поворачивает Кацуки к себе и чуть приподнимает подбородок любимого, заставляя взглянуть в глаза. — Солнце моё ненаглядное! Знаю, что сейчас, возможно, не время и не место, но… этот город, эта волшебная ночь и ты, такой невероятный и желанный! Я хочу… Позволь… — Виктор тянется рукой в карман и извлекает небольшую бархатную коробочку. Открывает, демонстрируя под восторженный вскрик Юри, два золотых обручальных кольца. — Знаю, что свадьба весной в Японии, но позволь мне сейчас уже надеть на тебя это кольцо, золотце?

Юри лишь может слабо кивнуть на предложение и протянуть Виктору дрожащую руку. Тот аккуратно надевает кольцо, целует безымянный палец и тепло улыбается:
— Теперь ты.

Юри жутко волнуется, сердце стучит набатом в груди, а по щекам текут непрошеные слёзы, но, шмыгнув носом, он также надевает Виктору кольцо.

— Ну вот, — счастливо смеётся Виктор, крепко обнимая омегу, — считай, обручились! Не плачь, золотце…

— Да как не плакать, Вить? — Кацуки продолжает безудержно рыдать на плече любимого. — Я так счастлив… Это… л-лучший подарок… Спасибо!

Смахивая слёзы, Юри целует почти что мужа, а потом отступает досадливо нахмурившись:
— Мой подарок… Я хотел завтра, в твой день рождения, но раз так, то…

Юри подходит к Никифорову и взволнованно берёт того за руку, но не обнимает и целует, а просто кладёт её на свой живот, заглядывает в глаза, окунаясь в безбрежную синь.

— Я беременный, Вить!.. У нас будет маленький.

— О, Юри… — только и выдыхает потрясённый Виктор. — Я… Но… Боже! Я так счастлив, малыш! Когда ты узнал, давно? Тебе не нужно было ждать моего дня рождения, чтобы сказать! — легкие обидчивые нотки звучат в голосе альфы.

— Успокойся, я сам недавно узнал. Срок ещё совсем маленький. Думаю, — щёки Кацуки заливает очаровательный румянец, — что это произошло, когда мы это… в ленкомнате занимались.

— Сила коммунизма, не иначе, — смешливо выдыхает Виктор, а потом начинает кружить смеющегося омегу в объятиях, замирает: — Постой! Я ребенку не наврежу? Тебя теперь можно обнимать и целовать?

— Конечно, — смущается Юри. — И даже нужно. И целовать, и обнимать, и много ещё чего можно, — а затем обнимает сияющего счастьем жениха и утягивает в сладкий бесконечный поцелуй. — Люблю тебя, Вить!

— И я, солнце, — Виктор ласково возвращает поцелуй. — Люблю тебя и нашего очаровательного малыша. Спасибо, Юри! Ты самый лучший омега, люблю!
 
Сверху Снизу