• Рады видеть Вас на Форуме Фикомания! Чтобы полностью использовать возможности форума, Вам необходимо зарегистрироваться. Регистрация не займет у Вас много времени, но позволит Вам просматривать разделы, которые не видны незарегистрированным пользователям, размещать сообщения, создавать новые темы, отправлять личные сообщения другим участникам форума, участвовать в конкурсах и играх, ставить лайки и многое другое!

м о р е (Гоголь, Гет, PG-13, Драма, Songfic)

#1

Mary VV

Авторитетный маф
Регистрация
17.11.2018
Сообщения
475
Симпатии
277
Баллы
150
Offline
Автор: Хартас
Название: м о р е
Категория/ Жанр: гет, Драма, Songfic
Рейтинг: R
Пейринг/персонажи: Яков Петрович Гуро/fem!Гоголь Николай Васильевич
Размер: драббл
Статус: закончен
Краткое содержание: Нечаянная фантазия с флером грусти, романтики и открытым концом, чтобы было не так скучно.
От автора: polnalyubvi – Не покидай меня никогда, море
Песня сыграла не последнюю роль в этом безобразии.
Сгораю красиво и лирично, господа. И да, я собрала весь набор: джен, слэш, фемслэш и, наконец, гет. Тут где-то с небес спускается ангел, чтобы прошептать мне на ушко: "чего ты добилась этим, ты ебобо".
Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора

Разрешение на размещение получено.
 
#2

Mary VV

Авторитетный маф
Регистрация
17.11.2018
Сообщения
475
Симпатии
277
Баллы
150
Offline
«Не покидай меня никогда, море,
Я буду писать тебе письма за сотни ночных городов.
Не видно, не слышно тебя столько лет, море
Я все берега сожгла глазами бессонных ночей

Отпусти меня к звездам, прошу тебя, море.
Я буду на волны твои с неба смотреть,
Верни мне меня, молю тебя, море.
В ласковых волнах твоих задохнусь я насмерть.


И каждый год
в сетях врагов,
Смотрю на немые глаза
Во внутрь зрачков
Твоих.

Еще один шаг. У бездны обрыв.
Твой мир – корабли без бортов.»



Неодобрение общества всегда шипами обвивало руки Николины Васильевны, как бы она ни пыталась с этим совладать.
Яким твердил ей простую мужицкую истину, что в жизни нет ничего важнее собственного счастья и удовольствия, а коль барыня так несчастна, то и жизнь ее – настолько пресная, что в одну ей тягость и убогость. Николина Васильевна не имела силы с ним спорить, но если находила в себе ядовитое настроение, не лишала себя шанса кинуть камня и в его огород.
Яким нешибко обижался, но лицо надувал, отчего его одутловатость казалась еще выразительнее, и на подбородке собирались складки, не давая двигаться челюсти – и бурчал с ленью и неудовольствием так, что слов было не разобрать.

Да только вот действительно прав был старый слуга. Николина Васильевна просто не желала того признавать – у нее были стремления, была цель, да только никакого прочного духу не уродилось в ее болезненном тельце, и страдала она даже не оттого, что общество не признавало в ней никакого достоинства, а в том, что сама Гоголь никак не могла показать, что действительно это достоинство имеет.
Зубки свои острые, как говаривал Яким, могла показывать только ему да в прежнее время родителям от случая к случаю, а вот перед кем посторонним – сразу киснет, будто вовсе не может болезненно вцепиться и приструнить наглеца.

Со стороны Николина Васильевна казалась чрезмерно покорной и смирной, да только вот не бывало чистого такого характера у творческих натур, и, что бы девушка не думала сама об себе, таланту в ней хватало, и та буря эмоций жгла ее так беспощадно, так осушала ее силы, что не могла она быть покладистой. Хотя бы потому, что в двадцать ходила незамужняя, ушла с родного поместья и поселилась, как безутешная вдова, в пустых апартаментах с одним старым слугою.

И потому встреча с Яковом Гуро, вероятно, всколыхнула ее сильнее, чем вся ситуация того заслуживала.

Он вошел в комнату необычно: статный, в тех годах, в которых мужчину уже не назовешь мальчишкой, но и старцем обозвать тоже не получится, в строгом, но изысканном костюме, и тростью, зажатой меж локтем и боком, пока сам Гуро снимал со своих рук тонкие кожаные перчатки, наверняка еще пахнущие выделкой. Николина Васильевна никогда не видала моря, но четкий и одновременно выверенный шаг его был плавным, стремительным – как волна, набегающая на берег, он вхлынул в комнату, принеся с собой запах сырой улицы и соли.
Николина Васильевна враз потерялась, не понимая, откуда в ее голове такие безумные ассоциации с тем, чего она никогда не видела и даже не смела себе представлять, но вот он, Яков Петрович, – море, просоленное, жесткое и беспощадное во время шторма, но тихое и вдохновляющее во времена своего покоя.
И девушка рассеянно вздрогнула, стоило только синим очкам блеснуть окулярами в ее сторону, и Яков Петрович, сняв их со своего носа, взглянул на нее глубоко черными глазами, в которые Николина Васильевна не посмела смотреть в ответ.
В омутах всегда живут бесы, вдруг подумалось ей, а вода, море, когда в нем глубоко-глубоко, чернеет и становится смоляным. Ни один солнечный луч не достает до его дна, и только бог ведает, что там, в самом низу этой бездны, какая нечисть пляшет по дну – их не видно, их не слышно, они незаметны, пока не случиться что-то… необыкновенное.
Совершенно немые глаза были у Якова Петровича. Они не были зеркалом его души, но бездной его намерений – являлись.

Николина Васильевна совсем не заметила, как упала в обморок – лишь мимолетная мысль обожгла ее в последний момент, когда от дурного воздуха, сдавившего ей горло, она не смогла продохнуть. Пальцы ее свело судорогой, и она чуть подскочила на своем месте и тут же рухнула на пол.
Как только ее глаза раскрылись, мысли Николины Васильевны пришли в абсолютное расстройство и суматоху, а щеки обожгло стыдом и смущением. Яков Петрович наклонялся над нею, одна его ладонь поддерживала ее затылок, пока вторая ловко расстегивала до самых ключиц душащие пуговицы наглухо запахнутого платья.
- Что же вы, голубушка? – Глаза Якова Петровича блеснули смешливой искоркой, и Николина Васильевна резко схватилась за края расстегнутой горловины платья, чтобы скрыть напряженные сухожилия и мурашки, бегающие по оголенной коже. – Сказали, что наша мертвая дама знает убийцу, да вот только пояснить не потрудились – так и упали в обморок. Вам дурно?
Девушка отчаянно замотала головою, ужасно желая провалиться сквозь землю, чтобы Яков Петрович забыл об ней и вернулся к расследованию, чтобы его внимание испарилось, оставило ее в покое и тишине. И ей даже сперва показалось, что мужчина действительно теряет к ней интерес, раз начинает подниматься на ноги и его лицо отворачивается от нее с загадочной полуулыбкой.
Она даже не сразу заметила, что Гуро увлекает ее за собой, поддерживая за плечи, чтобы она не потеряла равновесие от кружащегося мира, а, когда заметила, растерялась еще сильнее, крепко сжав на шее ткань платья.

Он назвал ее фамилию забавной и попросил не обижаться. А как она могла обижаться, удивилась девушка, когда Яков Петрович неожиданно подал ей пальто – да не абы как, а предлагая ей вдеть руки в рукава, чтобы потом накинуть ей его на плечи. Николина Васильевна совершенно забыла, когда такое делали в последний раз кроме Якима, когда им приходилось вместе выходить из дому, и потому замерла, пугливо оглядывая Якова Петровича.
Он глядел на нее своими немыми глазами, но лицо его смягчалось заботливым выражением, и Николина Васильевна все же совладала с собой, хоть и унимала дрожащие кисти рук, сжав ладони в кулаки, и едва-едва сдерживала свои резкие, рваные движения, напавшие на нее из-за нервозного состояния.
Гуро ни в чем ее не упрекнул, хотя Николина Васильевна не могла отделаться от мысли, что он насмехается. И вся его вежливость только оттого, что его превосходство над нею было очевидным. А страшнее всего того было то, что Николина Васильевна это признавала.
Невозможно не признавать этой морской силы, всего того, что Яков Петрович нес в себе – девушка и назвать это никак не могла, хоть обычно и не имела сложностей с языком литературным, но тут – совершенно терялась.

И всегда она испытывала перед ним стыд и смущение. От его внимания становилось жутко неудобно, будто бы она не заслуживала такого к себе отношения: иногда Николина Васильевна успокаивала себя тем, что это простая дань вежливости, и Яков Петрович просто благородный человек. Однако на уровне духовном, настолько тонком, что едва можно было его прочувствовать, Николина Васильевна не верила этому и цеплялась за случайные мелочи – взгляды, движения, аккуратные улыбки, чтобы не вспугнуть ее, такую лихорадочную, недоверчивую и тихую.

Яков Петрович приехал к ней утром одного осеннего и хмурого дня. Николина Васильевна спала в общей зале, сидя в кресле, и совершенно не слышала тихих, но выверенных шагов, скрипящего под каблуками начищенных сапог мусора, полуистлевшей бумаги и разодранных, разбросанных вокруг книг, чьи корешки были обкусаны пламенем.
Девушка проснулась от пристального взгляда и сразу обмерла, неверующе глядя на Якова Петровича, который не шевелился, поставив пред собой трость и положив на нее кисти собственных рук.
Николина Васильевна вспыхнула стыдом: на ней было вчерашнее платье, коего она не сменила, волосы ее были в полном хаосе, лезли в глаза и закрывали половину лица, а в самом доме был сущий бардак и пустые бутылки из-под вина были наставлены позади кресла. Почему ж Яким вообще впустил-то его сюда?
- Не смейте, Николина Васильевна. – Девушка вздрогнула, когда услышала голос Гуро, и резко вскинула голову: не сметь что? Оправдываться? Она бы и слова не посмела бы сейчас сказать, потому как не находила в себе храбрости, чтобы хотя бы встать с кресла или открыть рта.
- Я вижу по вашим глазам, что вам хотелось бы провалиться сквозь землю, - Яков Петрович наклонился и поднял с полу обожженную книгу. Николина Васильевна резко подобрала ноги. – Не смейте – говорю так, будто бы вы действительно это умеете, хоть я и не удивлюсь, если оно так и есть, Николина Васильевна. Но кому бы и стоило провалиться, так это мне – застал вас врасплох и поставил в совершенно беспомощное положение. Простите меня, голубушка.
Девушка уж и не знала, за чем бы ей уследить – за тем, как Гуро пробегает глазами по опаленным страницам ее неудачного произведения, или за тем, какой смысл он вкладывает в свои слова. Но и то, и другое смешивалось суматохой в ее сознании, и Николина Васильевна только потерянно хлопала ресницами, пристально вглядываясь в чуть улыбающееся лицо Якова Петровича и его немые, насмешливо-темные глаза.
- Все-то у вас впереди, голубушка.
Он протянул ей потрепанный томик, и Николина Васильевна потянулась за ним, все с тем же подозрением вглядываясь в лицо Гуро, будто бы тот мог играючи подразниться и не отдать ей книгу, резко вырывая ее назад. Но он ничего не сделал, и Николина Васильевна вновь вжалась в кресло, покуда Яков Петрович рассматривал ее, словно хотел сказать что-то еще, да только никак не подворачивалось удачной минуты.
- Ну-с, Николина Васильевна, хотел бы с вами попрощаться – отъезжаю в Полтаву сию секунду, - наконец сказал он, тихонько стукнув тростью по полу и задав серьезный тон. – Хотелось с вам напоследок увидеться, простите мое эгоистичное желание.
Гуро развернулся на каблуках сапог и шагнул к двери, да только девушка вдруг вскочила неудержимой пружиной, правда, и шага не смогла сделать – так и застыла под слегка недоумевающим взглядом.
- Яков Петрович, да что же вы, собираетесь ехать туда без писаря?
Николина Васильевна поджала губы, будто сожалела о том, что сказала, но взгляд у нее был жесткий и немного колкий. В своих маленьких кулачках она сжимала ткань платья, и думалось ей только о тех странных ассоциациях – «море, все-то море плещется перед глазами, отпустите же, верни мне меня, молю тебя, море, оставь, оставь, оставь».
Гуро загадочно кивнул, прищурив темные глаза, и девушка шумно вдохнула, хватаясь за этот подаренный шанс – сказать это самой, первой, схватиться за него, уцепиться зубами, пальцами.
- Возьмите и меня с собой, Яков Петрович. Я родилась в тех местах, там моя малая родина. – Николина Васильевна подумала, что так сможет прибавить своим словам весу, да только Яков Петрович явно не оценил их в таком ключе – он улыбнулся ей, аккуратно хмыкнул, качнув головой, и даже заставил девушку подумать, что ответит ей «нет» - наиграется, затопит, утянет на самое дно, оставит без воздуха (и она захлебнется насмерть в ласковых водах его) и схлынет, будто ничего и не бывало.
- Вы не боитесь, Николина Васильевна?
Она не знала, что ему ответить. Она многого боялась, даже сейчас ее нешуточно грызло нервозностью – Яков Петрович не мог этого не замечать, - и потому стушевалась.
- Мне всегда страшно, Яков Петрович, - глухо отозвалась Николина Васильевна, - но если вы позволите страшиться рядом с вами, то для меня это будет высшим даром.

Гуро отвернулся и замер. Наконец его трость вновь стукнула по полу.
- Собирайтесь, Николина Васильевна, жду вас внизу.
Горло девушки сжало от удивления, и удушливая соленость осела на корне языка – словно в этот момент она испила морской воды.
И теперь ей хочется больше – пить, пить, пить. И море отныне не топило ее, а увлекало на волнах за собой, дальше от берегов, от опор и земли в место без стен, потолка и… дна. В тот мир, где корабли без бортов, и глаза – черные, неясные, немые, - глядят на нее с притупленной, невыраженной нежностью.
 
Сверху Снизу