• Рады видеть Вас на Форуме Фикомания! Чтобы полностью использовать возможности форума, Вам необходимо зарегистрироваться. Регистрация не займет у Вас много времени, но позволит Вам просматривать разделы, которые не видны незарегистрированным пользователям, размещать сообщения, создавать новые темы, отправлять личные сообщения другим участникам форума, участвовать в конкурсах и играх, ставить лайки и многое другое!

Сгоревший пепел (Katekyo Hitman Reborn!,Слэш, Романтика, Драма, Hurt/comfort)

#1

Immortal Soul

Администратор
Регистрация
17.11.2018
Сообщения
3,781
Симпатии
1,222
Баллы
390
Offline
Направленность: Слэш
Автор:
Чертя :D
Фэндом: Katekyo Hitman Reborn!
Рейтинг: PG-13
Жанры: Романтика, Драма, Hurt/comfort
Предупреждения: OOC
Размер: Мини, 8 страниц
Кол-во частей: 1
Статус: закончен
Описание:
Это полная херня, думает Тсуна.
Посвящение:
Отсосятам.
Публикация на других ресурсах: Уточнять у автора/переводчика
Примечания автора:
Ну, вы поняли: 6927, Вендикаре, Тсуна в раздрае, Мукуро в хёрте, 8059 совсем фоном, всё как я люблю.
TYL! - это вот просто они взрослее, не обязательно на десять лет.
Я художник - я так вижу, и нет, я не перестану.
 
#2

Immortal Soul

Администратор
Регистрация
17.11.2018
Сообщения
3,781
Симпатии
1,222
Баллы
390
Offline
Это полная херня, думает Тсуна – у него мягкие колени и напряжённые бедра, он пружинит на твёрдых ногах и утирает пот над верхней губой забинтованными костяшками. Группирует плечи, пригибается и опрометчивым рывком отталкивается от упругой поверхности – перехватывает Рёхея поперёк живота, до хруста сдавливает по нижним рёбрам и бросает вес тела вниз, на коленные связки. Тянет, так, что Рёхей коротко скользит вдоль его бедра, падает на одно колено, но быстро вскакивает на обе ноги, даже подпрыгивает нетерпеливо и перебирает забинтованными кулаками в воздухе.

На разбитых губах у него – улыбка, Тсуна улыбается в ответ, ловко уходит от прямого удара, его локоть мажет по касательной возле чужой скулы. Рёхей перехватывает его за предплечье, выкручивает руку, и Тсуна оказывается в плотном захвате под горло – локтевой сгиб давит ему прямиком на щитовидный хрящ, Тсуна вцепляется в крепкое предплечье и пытается перетащить Рёхея через спину. Они оба хрипят, Тсуна ощущает, как колотится горячее сердце за чужими рёбрами, и скалит зубы – у него не получается, и его губы слишком быстро сохнут и синеют.

Это полная херня, думает Тсуна, когда его собственные руки слабеют – он буквально ощущает, как силы по каплям покидают его, ссыхаясь в прозрачный песок, скалится и надсадно сипит, пока его лицо меняет напряженный багровый оттенок на мертвенно-синюшный.

Ламбо смотрит на них во все глаза, держится за канаты мокрыми ладонями и с ужасом вскакивает на самый край ринга.

- Сдавайся, молодой Вонгола, сдавайся! – кричит он, прикладывая одну ладонь ко рту, и ухает обратно на жёсткий пол, щелкая каблуками кожаных туфель.

Тсуна открывает сухой рот – ему кажется, что глубоко в пережатой трахее лопается стеклянный воздух с отвратительным склизким звуком, – жмурится до рези в глазах и хлопает Рёхея по каменному плечу. Не позволяет себе упасть на спину, раскинув руки, только тяжело опирается на канаты, надсадно кашляет и сорвано вбирает воздух в раздутые легкие одновременно.

Рёхей хлопает его между лопатками, и Тсуна ощущает, как подгибаются локти – ещё немного, и он перекатится Ламбо в ноги.

- Это было круто! – говорит Рёхей с широкой улыбкой – он тяжело дышит, разминает затекшие плечи и потуже затягивает бинты на запястьях.

Тсуна улыбается ему в ответ и кивает.

Херня всё это.

Ламбо тараторит прямо у них под носом, раскачивает в запале тугие канаты, щелкает каблуками туфель, и этот звук въедается Тсуне в виски – он улыбается краем губ и поднимает открытую ладонь.

- Хватит на сегодня, - выдыхает он вместе с кашлем.

Они обмениваются с Рёхеем традиционным рукопожатием, Тсуна ерошит кудрявые волосы у Ламбо на макушке и устало сползает с ринга – холодная шлифованная плитка холодит босые стопы, так же, как ледяная вода обжигает внутренности изнутри. Тсуна пьёт так жадно, что начинает задыхаться, и только утерев мокрые губы понимает, что в груди расползается проворное, выскабливающее себе место между рёбрами, морозное пятно.

Рёхей осекается, захлопывая упругую крышку литровой бутылки, кладёт ладонь Ламбо на плечо, и тот разворачивается на щелкающих каблуках – смотрит стеклянными, широкими глазами в сторону распахнутых дверей.

- Пойдем, - говорит Рёхей и осторожно подталкивает Ламбо между лопатками.

Рёхей кивает ему, и когда они уходят, Ламбо оборачивается к нему в абсолютном, смятённом страхе – его, кажется, потряхивает от ужаса, и Тсуна не может винить его. Помнится, лет семь назад он тоже трясся в холодном, инстинктивном страхе, стоило ему загривком ощутить цепкий взгляд Мукуро, его, словно ненастоящую, ладонь в перчатке на собственном плече или холодное дыхание вперемешку с тихим, утробным смехом прямо в затылок.

Безумно много времени прошло, думает Тсуна – мало осталось вещей, которых он действительно боится.

Когда в зале они остаются вдвоём – Ламбо, кажется, стучит зубами, когда проскальзывает в раскрытые двери, от истерики его спасает горячая ладонь Рёхея на плече, – Мукуро отталкивается плечом от проёма. Тсуна до сих пор может ощущать его присутствие – но это чувство, холодной, разъедающей пустоты в груди, вьётся только призрачной завесой, не больше. У него не ломит рёбра, и колени не гнутся в праведном, иссушающем страхе.

Тсуна усмехается самому себе – каким он был ребёнком (какими детьми все они были) – и оборачивается. Мукуро худ и бледен, как мертвец, у него впалые, мраморные щеки, острые росчерки скул и тусклые волосы, потерявшие эту терпкую синеву – его руки всё ещё в перчатках, и, лишенный трезубца, он не знает, куда их можно деть, складывает в глухой замок на груди. В рваных джинсах, кедах и растянутой футболке он выглядит преувеличенно по-домашнему, практически такой же щуплый мальчишка, каким Тсуна помнил его ещё в школе, когда трясся от каждой тени – в гнилостной толще болотной тины он так и не дорос до своих лет.

Херня это всё, думает Тсуна – он врёт самому себе, потому что рёбра всё ещё ломит.

Тсуна принимает наследство в шестнадцать, но получает в руки ключи от всех дверей только к двадцати – когда гаснут последние конфликты, в землю штабелями кладут несогласных, а Вария официально признаёт его главенство. К двадцати у него сломаны почти все кости в теле, сбиты настройки общественной морали, и переговоры ему даются в разы лучше, чем немногочисленные свидания с женщинами и мужчинами.

- Призвание, - говорит Реборн и пожимает угловатыми плечами – он растёт катастрофически быстро, и метаморфоза пухлощекого ребенка в апатичного убийцу представляет собой, к сожалению, весьма жуткое зрелище.

Реборн херни не скажет – Тсуна ему, конечно, верит.

К двадцати Тсуна начинает переговоры с Вендикаре, и Мукуро иногда просит Хром снова стать его медиумом – она, конечно, ему не отказывает. Он выглядит старше и крепче, с отросшими волосами, лёгкой улыбкой, в этом щегольском плаще – красивее и опаснее, но у Тсуны, естественно, нет никаких предубеждений на его счёт. Мукуро двигается так, что за ним вибрирует призрачный воздух, волосы в его тонком хвосте – хлещут, как розги, вспарывая туманное пространство, и он на самом деле всё ещё не здесь.

Стоит прямо за плечом холодной изморозью – но он не здесь.

- С Вендикаре не договариваются, - говорит Мукуро, складывая руки за спиной, меряет кабинет туманными шагами.

Тсуна поднимает голову, постукивает золочёным паркером по столешнице.

- Я не буду равнять Вендикаре с землёй ради одного тебя, - отзывается он, голос его уставший и пренебрежительный, но Мукуро останавливается.

Смотрит, внимательно, долго, так, будто ногтями цепляется прямо за чужую радужку – и улыбается.

- Значит, при большом желании – можешь?

Тсуна не лжёт ему – может, при большом желании, действительно, может.

Только надо ли?

Переговоры тянутся чертовски долго – настолько, что Гокудера не выдерживает и как-то присаживается на корточки перед его креслом.

- Десятый, - начинает он, и говорить ему трудно, потому что Гокудера знает его – как пять пальцев, и тоже не имеет на его счёт лишних предубеждений. – Десятый, может, это дело того не стоит?

Это дело – Мукуро.

У них уже есть иллюзионист – замечательный, отзывчивый, преданный, легкий, как бесплотный туман, и Тсуна любит её безбрежно, как любого Хранителя, как любого члена Вонголы, но это совершенно, абсолютно, безусловно не мешает ему забрать в штаб второго иллюзиониста.

Правда?

- Я вытащу его оттуда, - говорит Тсуна и устало трёт переносицу. – Это принципиально.

Гокудера не спорит с ним, потому что знает – бесполезно, – только поджимает губы и теребит кольца на пальцах. Тсуна смотрит на него чуть дольше, чем надо – рёбра ломит, рёбра чертовски ломит на целую десятую долю секунды, – и стучит пальцем по собственной груди.

- Хаято, - говорит он и улыбается. – Вензель на твоём галстуке – это вензель Дождя.

Гокудера ошарашено смотрит на вышивку, чертыхается и ругается на чистом итальянском.

Тело, которое он получает, слабо напоминает того Мукуро в щегольском плаще, коим он мерил кабинет туманными шагами – он холоден, бледен и худ, у него запавшие глаза и щеки, выцветшие волосы, растрескавшиеся губы, тонкие конечности, и под хрупкими рёбрами совершенно отчетливо бьётся тяжелое, стеклянное сердце.

Очень и очень медленно.

Он долго приходит в себя под наблюдением специалистов реабилитационного центра, и при первой же возможности сбегает – когда он заходит в кабинет, почти врывается, Тсуне кажется, что он попал на годы назад, лет на шесть-семь, потому что Мукуро худой, щуплый и до сих пор угловатый, только черты лица по-взрослому заострены. Они смотрят друг на друга, молчат и цепенеют, только пальцы дрожат и сжимаются в болезненные кулаки.

- Не было желания, да? – спрашивает Мукуро, и в голосе его слышится насмешка.

Он привык уничтожать тех, кто причиняет ему вред.

Иногда Тсуне кажется, что он сам – тоже один из них.

- Я не буду рисковать семьей из-за одного тебя, - говорит он ровно, кусает губу и протягивает подрагивающую в волнении ладонь.

Пальцы Мукуро холодные, как январский лёд, но без перчаток они кажутся трепещуще живыми.

Не то, чтобы между ними что-то когда-то было – в конце концов, номинально, Мукуро всё ещё его Хранитель, несмотря на законы, традиции, правила, количество душ на один квадратный метр и вообще, чёрт возьми, на всё. Тсуна давно перерос игры и недомолвки, глупые фантазии и не менее глупые страхи, ему хватает ума и жестокости, чтобы смотреть на то, что происходит у него под носом, трезвыми глазами, что бы там ежеквартально не талдычил ему Занзас, его горластый капитан и вообще вся Вария со своими дельными советами.

К двадцати Тсуна на удивление расчетлив и внимателен, если в том имеется необходимость, и, конечно, наконец, он знает, чего хочет и чего хотел бы.

Поэтому Мукуро всё ещё здесь, в пределах форта, восстанавливается и налаживает хрупкие межличностные отношения – его, мягко говоря, приняли достаточно холодно, но, само собой, не трогали. В таком болотном состоянии, спустя годы заточения, он довольно бесполезная боевая единица, хотя до сих пор способен наводить иррациональный страх одним своим присутствием – у Тсуны, в принципе, имеются на него стратегические планы, но не сейчас.

Иногда он думает, что было бы неплохо, если бы никогда.

- Эгоистичный Тсуна, - говорит ему Реборн как-то за кубинской сигарой, и Тсуна тяжело выдыхает густой дым в расписные плиты над головой.

Херня это всё, но за что боролись, как говорится.

Тсуна завинчивает крышку на бутылочном горлышке, медленно и вдумчиво, обмахивает плоский живот подолом мокрой майки и кивает Мукуро – тот совсем рядом, руки скрещены на груди, глаза яркие и живые, смотрят как через стекло калейдоскопа, одним демонам известно, что они там видят.

- Привет, - говорит он без интонации и смотрит, как Мукуро постукивает пальцем по собственному локтю.

Он не сразу замечает, что теперь они одного роста, Тсуна умудрился вытянуться выше, но эти его достижения быстро пойдут в регресс, когда Мукуро начнёт догонять свой возраст – уже начинает. Плечи крепнут, несколько раздаются в ширину, лицо вытягивается, выделяя скулы не острыми краями, а плавно вписывающимся рельефом, конечности переплетаются пластами тугих мышц – подстраиваются под запертый в подростковом теле разум и яркие, абсолютно взрослые глаза.

Они всегда такими были – теперь Тсуна знает.

- Хобби? – спрашивает Мукуро и кивает в сторону ринга.

Тсуна пожимает плечом.

- Босс должен уметь защитить себя любыми способами, особенно, если из оружия остаются только кулаки, - повторяет он за Реборном и трёт лоб основанием ладони. – Это просто борьба – без колец, перчаток, пламени, вообще без всего.

Мукуро скользит взглядом по натянутым канатам, кивает отстранённо.

- Тебя застрелят раньше, чем ты поднимешь руки, - говорит он спокойно, и Тсуна перекатывается с пятки на носок, подчиняясь детской привычке.

- Может быть, мне повезёт, - улыбается он, и Мукуро отворачивается.

Прядь волос скользит по его впалой щеке, и он неосознанно заправляет её за ухо – этой привычки у него раньше не было, Тсуна хорошо его знает, чтобы утверждать.

- Ты не очень высокого мнения о борьбе, да? – спрашивает Тсуна, держит бутылку между ладонями, как-то неловко поправляется. – О ближнем бое в целом, ты ведь иллюзионист.

Мукуро смотрит на него недружелюбно и холодно, только без этой лёгкой улыбки – Тсуна знает, что теперь ему совершенно не даются иллюзии, и Хром проводит с ним дни напролёт, выстраивая воздушные замки из эфиров.

- Легче найти медиума, чем работать с этим телом, - как-то роняет Мукуро недовольно, вполголоса, но больше к этой теме не возвращается.

Чтобы сделать выводы, Тсуне хватает и этого.

Мукуро прищуривается, и его плечи становятся ещё острее.

- Считаешь, я никудышный боец? – спрашивает он тихо, с вызовом на дне непроглядного зрачка.

Тсуна поднимает открытую ладонь в примирительном жесте.

- Я этого не говорил, - отзывается он добродушно и улыбается одними уголками губ. – Но если хочешь, можем выяснить.

Мукуро переводит взгляд с ринга на Тсуну и быстро стучит пальцем по собственному локтю – его худая фигура напряжена и тяжела, кажется несоразмерно грузной в этом душном, густом воздухе. Он отстал от них на долгие семь лет, и его ядовитая, исследующая натура отчаянно пытается наверстать упущенное, временами ценой ошибок и уступок – в конце концов, они все выросли, и он, наверное, раньше них всех. Тсуна смотрит на него в ожидании, и рёбра ломает – до сих пор.

Он врёт самому себе – что-то всегда между ними было.

Видеть Мукуро на ринге – безумно странный опыт, и Тсуна ставит себе строгие рамки, за которые не смеет выходить – Мукуро в первую очередь иллюзионист, и Тсуна изначально сбавляет обороты. У него нет цели убить или покалечить, научить или научиться, это просто бой по обоюдному согласию, несколько выпадов, несколько захватов, немного лишних телодвижений, чтобы вскипятить холодную кровь.

Тсуна знает – им обоим это нужно.

- Как таковых, правил нет, - говорит он, пригибаясь и сжимая кулаки.

Мукуро напротив него апатично выгибает бровь.

- Правда? – спрашивает он с тенью насмешки. – Даже если бы они были.

Тсуна улыбается.

Он нападает первым, потому что Мукуро придерживается выжидательной тактики – ставит блоки и уходит от ударов, высматривая прорехи в системе атак и оценивая общую динамику боя. Он думает быстро, сплоченно, рывком уходит вниз, худой и легкий, выныривает из-под локтя, и его острый кулак разбивает Тсуне губу – кожа лопается, и на языке остаётся солёный привкус. Он трогает губу кончиками пальцев и смотрит на Мукуро – тот пожимает худыми плечами, его ладони, только что крепко сжатые, слегка расслабленны.

- Ведём счет, Вонгола? – спрашивает он и тянет уголок губ вверх.

Да, думает Тсуна – да, он усмехается.

Да, он живой.

Тсуна обходит несколько выпадов, перехватывает Мукуро поперёк рёбер, и тот вцепляется ему в плечи – острое колено с рывка попадает ему в переносицу, кровь не хлещет только на честном слове, и Тсуна отшатывается, чтобы глотнуть воздуха. Подныривает под вытянутое худое плечо, впечатывает сжатый кулак сначала под рёбра, чуть выше тазовых костей, затем ровно в солнечное сплетение, и Мукуро словно откатывает назад – он комкает футболку на груди, дышит широко распахнутым ртом, надсадно и хрипло.

Рёбра ломает, думает Тсуна.

Он присаживается перед ним, упираясь кулаком в упругую площадку.

- Ты в порядке?

В конце концов, не его только-только выскребли из банки с формалином – конечно, там никогда не было никакого формалина.

Мукуро с размаху вгоняет колено в его скулу, и Тсуна заваливается на бок – точно, никаких правил – вскакивает на ноги, уходит от хлесткого удара между ключицами и вцепляется в чужие плечи мертвой хваткой. Они оба падают, откатываются в разные стороны и поднимаются на ноги – Мукуро утирает кровь из-под носа, шумно сглатывает и возвращается в исходную позицию.

Тсуна думает, что недооценил его, но за рамки не выходит.

Впечатывает Мукуро в канаты, наваливается сверху, удерживая за рвущиеся руки, и охает, когда твёрдая пятка вбивается в открытую голень – отшатывается, пропускает удар в плечо, сам наносит несколько в челюсть и прямо над локтём, затем изворачивается и ныряет под рукой в попытке вымахнуть вверх. Мукуро обходит его ловко и почти изящно, цепляет стопой под лодыжку, наваливается в один тяжелый толчок, и Тсуна оказывается в его захвате.

Ему снова нечем дышать – как в банке с формалином.

Мукуро давит локтевым сгибом на его щитовидный хрящ, и Тсуна думает, что не сегодня – вцепляется в худое предплечье и с легкостью перебрасывает его через собственное плечо. Мукуро звучно выдыхает, хлопается прямо на спину, растягиваясь по упругой поверхности, и Тсуна падает на него сверху – зажимает запястья, фиксирует бедра коленями, смотрит куда-то между открытых ключиц. В какой-то момент понимает, что дышит глубоко и шумно, как паровоз, и что Мукуро под ним не двигается.

Лежит, придавленный чужим весом, смотрит устало и без интереса, затем прикрывает бумажные веки.

- Победа за тобой, Вонгола, - говорит он меланхолично, пытается пожать острым плечом.

Тсуна отпускает одно его запястье, потому что давит большим пальцем на его потрескавшиеся, сухие губы.

- Ты тоже Вонгола, - говорит он совершенно спокойно.

Мукуро хмыкает, но от касания не уходит.

- Точно, - говорит он ядовито. – Часть семьи.

- Моей семьи, - Тсуна давит сильнее, фаланга проваливается между губ, встречает дернувшийся кончик языка. – Нашей.

Мукуро хмурится и ожесточенно жмурит яркие глаза.

- Я ненавижу мафию, - говорит он зло, прикусывая ноготь резцами. – И тебя я тоже ненавижу, Вонгола.

Он лежит совершенно неподвижно, с раскинутыми руками, с задравшейся футболкой, впалым белым животом, с наливающимися синяками, беззащитный и беспомощный – такой, каким никогда не был. Он не теряет себя от отчаяния – он себя перебарывает ради выживания.

Тсуне эгоистично хочется, чтобы не только ради этого.

- У меня есть имя, - говорит он и прижимается лбом к чужому лбу, холодному и влажному. – Меня зовут Тсунаёши.

Но и ради него тоже.

Мукуро мягко толкает его лоб и кладёт кончики пальцев на губы напротив, осторожно трогает лопнувшую кожу и мягкую корку запекшейся крови.

- Точно, - отзывается он глухо. – Тсунаёши.

Тсуна целует его осторожно и неспешно, так, будто боится спугнуть – или боится снова остаться с обрывками мерцающего тумана на дрожащих губах, хотя осталось мало вещей, которых он боится. Мукуро не толкает его в плечи и не исчезает, его пальцы у Тсуны в волосах, мышцы на его животе поджимаются под горячей ладонью, и он открывает рот в ответ совершенно, абсолютно, безусловно беспрепятственно. Рёбра не ломает, когда он их трогает, оглаживает кончиками пальцев, густой воздух над ними не взрывается густым, непроглядным туманом.

Всё вокруг – полная херня, думает Тсуна.

Но, в конце концов, Мукуро всё-таки здесь.
 
Сверху Снизу