• Рады видеть Вас на Форуме Фикомания! Чтобы полностью использовать возможности форума, Вам необходимо зарегистрироваться. Регистрация не займет у Вас много времени, но позволит Вам просматривать разделы, которые не видны незарегистрированным пользователям, размещать сообщения, создавать новые темы, отправлять личные сообщения другим участникам форума, участвовать в конкурсах и играх, ставить лайки и многое другое!

Вовсе не то, чем кажется (Гет; Романтика, Драма, Психология, Комедия, Горизонтальный инцест, Underage, NC-18)

#1

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Название: Вовсе не то, чем кажется
Автор: Стью Ноктюрн

Статус: в процессе
Размер: макси
Категория и жанр: Гет; Романтика, Драма, Психология, Комедия, Горизонтальный инцест
Краткое содержание: Дело не в том, что с этого лета Оливия решила быть женственнее. Дело не в том, что её чувства могут быть невзаимными. И не в том, что она не знает, где границы женственности переходят во что-то ещё. Это просто её чувство добра и справедливости берёт своё над здравым смыслом и условностями. Она должна помочь, если видит, что может хотя бы попытаться. Так что это хоть и выглядит так, как выглядит, но вовсе не то, чем кажется.

Бета: вопрос животрепещущий. По причине использования в повседневной жизни автора других языков, помимо русского, представление о пунктуации во многом - не во всём - размывается, и он делает гору ошибок. Желающие помочь приветствуются

Предупреждения: нецензурная лексика
От автора: любые совпадения имён, фамилий, названий населённых пунктов и прочего случайны.

Размещение на других ресурсах: желательно - с уведомлением автора, обязательно: с указанием автора
 
#2

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Глава 1.

— Типичная автокатастрофа. Хочу перестать смотреть, но просто не могу отвести взгляд.
— Слишком тонко.
— Твои варианты?
— Как тебе поезд с отказавшими тормозами? Машинист уже знает, что всем пиздец, но ничего не может сделать. Целый состав, сколько-то там вагонов, мужчины, женщины, дети, старики, все в фарш из железа, мяса, крови и костей через три, два, один.
Глаза Джанель расширяются, белки в них белоснежнее, чем когда-либо будут зубы Оливии. Тёмно-карие радужки, как переспелые вишни, зрачки неподвижно сосредоточены на сценке в отдалении, но прямо по курсу от них.
— Мы — машинист? — Уточняет она.
— Думаю, да. Мы, вроде как, можем сказать составу, что все обречены, но какой в этом смысл, если крушение неизбежно. Отнять у них секунды покоя? Кому это надо?
Джанель смотрит на обнимающуюся у изгороди парочку, и лицо её немного морщится, как от боли, которую испытывает не она.
Оливия вкручивает окурок в отсыревшее сиденье скамейки, на спинке которой они сидят, оставляя чёрное пятнышко, а потом достаёт из рюкзака битком набитую маленькую косметичку с обсыпавшимися блёстками. Она откручивает колпачок флакона с блеском и сосредоточенно, стараясь никуда толком не смотреть, чтобы не сбиться, мажет по губам в надежде, что не выедет за их контуры. Блеск с арбузным оттенком. Как коралловый, но более розовый.
— Выглядит сексуально, — признаёт Джанель. Оливия ей улыбается накрашенными губами. У Джанель губы широкие и накрашены тёмно-фиолетовым блеском, а ресницы настолько длинные и чёрные от природы, что похожи на веера. Волосы выкрашены в медный, на вид жёсткие, как проволока, но на деле мягче, чем пережжённые перекисью у Оливии, хотя у той они выглядят тонкими и жидкими. Это белая зависть, она не хочет, чтобы Джанель стала страшнее, она просто хотела бы быть красивее сама. Заколку на собранных в обычный хвост волосах Джанель так распирает их объём, что она вот-вот будто распахнётся сама собой, и они дико рассыплются, делая её похожей на амазонку.
Оливия заправляет тонкие прядки, выбившиеся из короткого хвостика низко на затылке, за уши, задевая серёжки-иголочки. Когда всё в тебе прямое и скользкое, нужно пользоваться этим хотя бы в выборе серёжек, которые не всем идут.
Руки её замирают, кончики пальцев всё ещё касаются основания ушей, когда из крошечного супермаркета возле касс, продающих билеты на экскурсии, выходит Эрик Филиппс. Белая поло с тёмно-синим воротничком, тёмно-синие джинсы со светлыми фабричными потёртостями на бёдрах сверху, подчёркивающими, какие бёдра мускулистые. Белые кеды с чёрными шнурками, чёрные авиаторы, гель на волосах.
Зрелище, конечно, жалкое, но Оливия испытывает привычный эмоциональный взлёт.
Жалкое зрелище — это она, с её жалкой любовью, основанной, конечно, на банальной смеси лукизма, пубертатного периода и его гормонов, а также сознательной самонадеянности Эрика, прекрасно осведомлённого о том, что его внешность и девичьи гормоны хорошо шагают рука об руку. Ему не нужно сомневаться в том, как это работает, и он не испытывает этой неловкости, которая отнимает у остальных уверенность в себе, что — ироничная рекурсия — делает его привлекательным. А привлекательность делает уверенным. И так — по рельсам без конца, в форме лежачей восьмёрки, вечный двигатель рандомной удачи в генетическом коде.
Это всё Оливия понимает, поэтому проводит по прядям пальцами ещё раз, сдвигая взгляд с лица Эрика, с которым если даже столкнулась взглядами, то не узнает этого из-за зеркальных стёкол его очков. Она просто прихорашивается. Смотрит по сторонам. Это нормально, а то скоро начнётся школа, и надо насладиться последними деньками лета.
Эрик бросает пиво, которое ему непостижимым образом продали, на колени своему клоуну-дружку, тот не успевает схватить его, и Оливия, которую Тим Брэнсон бесит, официально, надеется, что он получил лёгкий термический ожог нежной шкурки его пениса.
Что поселяет на её арбузноцветных губах улыбку.
Эрик щёлкает замком на своей банке, пиво шипит, и он задирает подбородок, чтобы сделать глотков пять, не меньше. Смуглая шея, ни капли пота, испарина не видна. Взгляд Оливии падает на его руки, где они присоединяются к туловищу.
Он мог хотя бы, например, вспотеть ради приличия? Ну, там, мерзкие, естественные пятна от жары?
Нет, зачем, он же совершенен.
Может, ему ампутировали в детстве потовые железы.
— Это, может, и не поезд, но на автокатастрофу тянет. Кровь кругом, части тела, а я не могу перестать смотреть. Перестань, — не поднимая головы, склонённой над смартфоном, просит Джанель. Она смотрит исподлобья вперёд, а затем — влево, на Оливию, видит только её колени, накрытые просторной юбкой-колоколом, подпоясанной псевдокожаным шнурком с кисточками. Она закрывает ноги почти до середины голени, и верхнюю часть их можно не брить, если долго не собираешься идти на пляж. А ещё Оливия пытается быть женственнее.
Хотя клетчатая рубашка с короткими рукавами, которую она накинула поверх белого женственного топа, чтобы скрыть как раз пятна пота, неизбежно появляющиеся к концу дня, оставляет прежнему образу уважительный поклон. Кеды с носками тоже, пусть носков почти и не видно. И особенно — рюкзак с только одной растянутой лямкой, за которую Оливия его таскает сколько уж лет.
— Да я бы даже на месиве из чужих мозгов не отказалась, чтобы он так присосался ко мне.
Джанель хрюкает, не успев открыть рот, от неожиданного смеха, и Тим вдруг смотрит в их сторону, неизбежно притягивая и взгляд Эрика. Оливия смотрит на Тима, как на лужу коровьего навоза, высоко подняв брови и не моргая, серые глаза не очень тёплые сами по себе. Но её ступни сами по себе сдвигаются носками друг другу навстречу, надеясь, что ноги сдвинуты плотно, а зад прижимает юбку к спинке скамейки, и она не выставляет себя дурой, всем показав небритые ляжки в целлюлите и тонких русых волосках, трусы с картинкой спереди и верблюжью лапку за ними.
Вроде бы нет. Иначе все бы уже орали в голос от смеха и тыкали в неё пальцами.
— Привет, Тим! — Джанель машет ему, аметистовые ногти на коричневой коже пальцев смотрятся так болезненно красиво с серебряным кольцом, в котором настоящий бриллиант, что Оливии до слёз приятно, что она дружит с ней. Кольцо, к слову, Джанель подарил отец на пятнадцатилетие, «Кинсеаньера», или что-то вроде того, и оно в их родной стране, где сама Джанель в жизни не бывала, значит больше, чем заветные «сладкие шестнадцать».
Даром, что в Рэмсоне никаких привилегий этот порог при его переступании не давал, праздник того стоил.
— Привет, Джанель! Всё такая же закомплексованная, лучшая защита — это нападение? — Кричит Тим. Кричать необязательно, они метрах в пяти друг от друга, максимум, но он делает это, чтобы все обратили внимание.
— Не знаю, ты мне скажи! — Нажав ровно на середину губ пальцем и — Оливия богу готова поклясться — измазав его в помаде, Джанель выпучивает глаза, а потом тычет им в Тима. — Тебе виднее, каково кидаться на всех, потому что на деле тебе вообще никто не позволяет на неё кинуться. Ой, прости. Я неправа. На него.
— Сейчас описаюсь от смеха! — Радостно сообщает Тим, передразнивая её, хотя видно, что ему не смешно.
Оливия кусает щёки изнутри и пытается не улыбнуться.
Он не гей, все знают. Но ему правда ни разу не обламывалось. И не то чтобы он непривлекателен, нет. Он симпатичен, даже очень, харизматичен, разговорчив, его лучший друг, в конце концов, Эрик Филиппс. Оливия даже готова поклясться, что в младших классах есть девчонки, которые готовы ему показать, что он захочет. Но как только доходит до дела, ходят слухи, что у него срывает клапан, и вместо самоуверенного маленького подонка наружу показывается страшно слащавый девственник со словесным поносом, который может вывалить на случайную счастливицу все свои мысли о том, сколько детей он хочет и в каком доме жить.
Тот случай, когда «он» всего лишь улыбнулся «ей», а она уже придумала имена их детям. Только в случае Тима всё наоборот.
— Я совершенно не против, сегодня с тебя штаны всё равно будет снимать только мама! — Отвечает Джанель, Эрик свистит, отклоняясь назад, прогнувшись в пояснице и помахивая свободной от банки рукой в воздухе, будто обжёгся.
— Немного фу.
— Сама знаю, я не могу остановиться, — опустив взгляд в смартфон, буркает Джанель.
С другой стороны, заткнётся Тим, заткнётся и она. Он сам кузнец своего счастья.
Оливия смотрит на оттопыренные от покрытой конденсатом банки пальцы Эрика. Узловатые, крепкие, не слишком длинные, не короткие, с ухоженными ногтями. В солнечном сплетении у неё завязывается тугой узел.
Брови вне её ведома чуть приподнимаются внутренними краями навстречу друг другу, образуя грустный шалашик.
— Бога ради, Оливия.
— Я просто смотрю на сосны.
Она правда какое-то время блуждает взглядом по стволам и иголкам, пока он не падает на яркое пятно — розовые пряди в волосах подружки её брата. Длинные, вьющиеся мелким бесом и никогда не стоящие дыбом, а вечно будто масляно-влажные они достигают кончиками аж её задницы в джинсовом комбинезоне, застёгнутом только на одну сторону. Вторая висит свободно, показывая короткую футболку, испачканную краской, бок и живот с серёжкой с длинной висюлькой в виде кошки. Бижутерия. Волосы у неё свои тёмные, видно по корням, которые она не скрывает, по густым бровям, подчёркивающим и выразительные скулы, и большие синие глаза в жирной обводке с синей же тушью. Но выкрашены кудри в маргариново-жёлтый.
Оливия и Джанель уверены: просто дешёвая краска не берёт её натуральный цвет как следует, а на профессиональное окрашивание такого количества волос у неё денег не хватит из всех подарков от бывших, что у неё были.
Если вы понимаете, о чём речь.
Её зовут Эвридика.
И Лукаса не волнует даже фантастическое совпадение её имени и, скажем, натуры.
Рандомные пряди кричат «Я не такая, как все», выкрашенные в фуксию этим летом, когда она вернулась из художественного лагеря. Они только пару дней назад снова встретились с Лукасом, а Оливия уже испытывает невыносимое желание пойти к ограде из отполированных задницами брёвен, на которой сидит, поставив на нижнее бревно пятки, её брат, перегнуться через неё рядышком и блевануть, чтобы Эвридике повоняло.
Её волосы ныне собраны в художественный хаос, оголяя худенькую шею с тёмными — обезьяна — волосками от подлеска вниз по позвонкам, за воротник футболки. Вместо заколки халявный узел из кудряшек держат два карандаша, обгрызенных со стороны стирательной резинки до мяса.
Маниакальная пикси-шлюшка. Типичная.
Футболка, бикини вместо бюстгальтера, его завязки видны на шее, джинсовый комбинезон, не измазанный, разве что, машинным маслом, хотя мог бы быть, судя по тому, что его она стащила у какого-то слесаря, и что бы вы думали?
Босоножки на танкетке.
Штанины комбинезона подвёрнуты несколько раз, оголяя лодыжку с татуировкой звезды на доске для сёрфа, браслетиком из ракушек — показушница — и шнурки от босоножек, поднимающиеся аж, наверное, до колен, как у стриптизёрши.
Не такая, как все, это ещё слабо сказано. Это Лукас в ней и любит. Тупой осёл.
Она привлекает внимание и Джанель тоже, когда громко смеётся над чем-то, что сказала одна из её подружек, сидящих стайкой в двух метрах от них с Лукасом и дающих им «личное пространство». А затем задирает руки, показывая всем безупречно гладкие голые подмышки — как эта тварь это делает — и выдёргивает карандаши из волос, встряхивая ими. Они падают, обрамляя её угловатое, немного инопланетное — ну, конечно, блядь — лицо, делая два взмаха по спине, пока не остаются касаться кончиками задних карманов комбинезона.
Эрик смотрит на неё. Она смотрит на него искоса, «смущённо», будто только что заметила, что привлекла его внимание.
Будто не видела, что он стоит недалеко, до этого, и шоу своё устроила не специально, чтобы обратить на себя его взгляд.
— Крушение поезда прямо по курсу, — напевно тянет Джанель, страшно округлив глаза.
— Мне почти не обидно за него. Я не понимаю, как можно быть таким дауном. Э-э-э… я не имею в виду настоящих даунов, они хорошие люди. Многие из них. В общем, ты поняла, — отвечает Оливия, доставая из рюкзака мятую пачку сигарет и вынимая очередную, прикрываясь рукой от ветра.
— Может, он знает?
— О чём ты. Ты потеряла память за последние двадцать четыре часа? Ты знаешь Лукаса, одно дело — открытые отношения, другое дело — Лукас. Он не знает, что такое открытые отношения. Ну, то есть, он не тупой, он знает, что это, как термин, но это не для него. Он моногамнее пингвина.
— Ну, эта точно бы кинула яйцо, и хай высиживает его сам, — скривив губы, замечает Джанель тоном «справедливо».
Они с Оливией какое-то время глухо и гнусно хихикают.
Лукас обнимает левой рукой Эвридику за поясницу, прижимаясь щекой к её животу, а правой держит свою камеру, висящую на длинном ремне на его шее, ищет что-то в ней. Затем его губы шевелятся, и он смотрит вверх, отодвинув камеру и повернув её вверх. Эвридика не сразу опускает взгляд, отвернувшись от гляделок с Эриком.
Его авиаторы будто случайно съехали чуть с переносицы, и видно его глаза. В отличие от Оливии, Эвридика может добиться взгляда напрямую.
Она смотрит слепым взглядом в камеру, пока Лукас молча ждёт её реакции, и сердце Оливии вдруг схватывает.
Сука.
Дело не в том, что у Оливии на Эрика Филиппса какие-то особые права.
Даже не во сне.
 
#3

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
И дело не в том, что она не относится к её брату так же, как он относится к ней. Он сам полудурок и связался с ней.
Дело в том, что каждая из этих вещей бесит Оливию. Но вместе они переваливают за лимит её терпения.
Оливия вовремя не отводит взгляд, и Эвридика его ловит, соскользнув с лица Эрика, которое разглядывала. Она видит похожее на лицо Лукаса лицо его сестры — чуть широко посаженные серые глаза, крупный, гречески ровный, но короткий в профиль нос, тонкие губы, только у Оливии они покрыты арбузной помадой, которая, на взгляд Эвридики, совсем не идёт ей, а лишь подчёркивает, какая она безвкусная деревенщина. Высокий лоб, покатые скулы, тяжёлый и волевой подбородок, чёткая линия челюсти. Лукаса это делает изящным и немного не от мира сего. Весьма похожим на эльфа из тех, что у Толкиена, потому Эвридике он и понравился. А вот его сестру это делает похожей на оборванку и уличную карманницу.
Особенно — от природы светло-русые, но осветлённые добела волосы, стянутые дешёвой резинкой в крошечный обрубок-хвостик. Даже её причёска более пацанячья, чем у её брата — у него волосы до плеч собраны в косу из трёх звеньев, своего, русого цвета, с такими же выбившимися из неё прядями, как у Оливии, которые он редко заправляет за уши, чтобы что-то снять, поднеся камеру к лицу.
Эвридика растягивает губы в улыбке, хотя она не трогает её глаз.
В них читается: «На что уставилась, ссыкуха».
Оливия молча сверлит её взглядом, никак не сменив выражение лица.
«Пошла на хуй, потёртая шлюха».
Эвридика отворачивается и нагибается к Лукасу, который отвлекается от камеры. Она шепчет что-то ему в ухо, пока он смотрит в её шею и ухо, весь внимание. А потом она выпрямляется, откидывает полотно своих волос буквально рукой — блядь тупая, господи Иисусе, — и Лукас смотрит из-за её плеча на Оливию. Она выгибает одну бровь аркой, другую хмурит и смотрит на него выжидающе и снисходительно. Мол, что, ну?
Он что-то шепчет Эвридике. Она поджимает губы и отпускает его плечи, которых касалась, держась за его рубашку, расстёгнутую на майке под ней. Он не держит её, а подхватывает камеру и второй рукой, привыкнув, что она может уйти в любой момент заниматься чем-то ещё.
Боже, какое ничтожество.
Эвридика крутит задницей, на которую смотрит Эрик. Она уходит к своим подружкам, они о чём-то воркуют с минуту-две, а потом Оливия, уставившаяся уже в смартфон Джанель, где у той бурная переписка с её незнакомцем из снэп-чата, слышит:
— Так, вы тут тухните, а мы — купаться!
Господи.
В самом деле.
Джанель в бикини, у Оливии купальник тоже с собой, но он в рюкзаке. И она не хочет переодеваться в публичном туалете на пляже. Но сидеть и смотреть, как все ныряют и бесятся, она тоже не хочет.
Эта сучара сделала это намеренно.
Джанель смотрит на неё, пока все медленно стекаются к кривым жутким ступенькам из земли, которой придана форма деревянными досками, чтобы спуститься к набережной со стороны парка.
— Пойдём?
— Если я не пойду, ты неужели не пойдёшь тоже? — Оливия хмурит брови, глядя на неё заинтересованно.
— Да мне всё равно, где мокнуть, в бассейне дома или здесь сейчас. Ты ничего меня не лишаешь.
Оливия молча смотрит на неё, намекая, что это не ответ на именно её вопрос.
— Не пойду. Серьёзно, ты думаешь, что я выберу понырять с дебилами типа Тима и маниакальными пикси-шлюшками, а не тебя, даже если бы у меня дома была свиноферма вместо бассейна?
— Тогда идём. Ты меня уговорила.
— О, я совсем не пыталась, — Джанель встаёт со скамейки и оказывается на полторы головы выше, протягивает руку назад, чтобы помочь слезть Оливии. Та закатывает глаза, спрыгивая с сиденья скамейки и закидывая рюкзак на одно плечо, опуская с головы на лицо авиаторы-фальшивки, из лотка на углу. Золотистая проволока и розовые стёкла.
С этого лета она женственная.
Джанель ждёт её напротив общественного туалета, небольшого деревянного домика на краю набережной, ещё до спуска к песку.
Оливия выходит в очках, радуясь, что немного они всё же маскируют глаза. Лицо у неё покрасневшее и не оттого, что накануне сгорело.
— Ужасно? — Спрашивает она про слитный купальник в вертикальную чёрно-белую полоску и с розовой надписью «Совершенство» на груди. Спина открыта, но это — не главное, суть в том, что полоски призваны делать её одновременно выше и стройнее, а слитность купальника — скрывать маффин-топ, который собой представляет её живот. К тому же, у слитных купальников есть ещё один плюс — в них не видно отметин от швов одежды, которая только что на ней была.
Когда они приближаются к пляжу, который ещё не порозовел, но уже оранжевый от надвигающегося заката, Эвридика бежит по самому краю пирса, непостижимым образом держа равновесие на его узенькой ограде, прежде чем прыгнуть, добежав почти до конца, влево, бомбочкой, в воздухе обняв подтянутые к груди колени. Её крашеные волосы взметаются на секунды в воздухе над её головой, а потом она исчезает во взрыве брызг.
 
#4

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
— Ты как хочешь, а я просто поплыву, — проследив взглядом за этим, говорит Джанель, опуская тряпичную бохо-сумку на песок рядом с вещами остальных, пусть они и не друзья, и толком не общаются. Пришли-то они вместе.
Плавает Оливия так себе. Она кладёт свой рюкзак возле сумки Джанель и оттопыренным из кулака большим пальцем показывает вправо, в сторону основания пирса.
— Тогда встретимся на волнорезе.
Джанель закатывает глаза, но не слишком серьёзно, чтобы не обидеть. Но, в самом деле, можно было бы, живя возле моря, научиться плавать получше.
С другой стороны, она шарит в алгебре, а Джанель — нет. Учась в школе, можно было бы и выучить таблицу умножения, в конце концов, а у неё и с ней до сих пор проблемы.
Зачем вообще во взрослой жизни математика? Есть калькулятор.
В тёмном углу между волнорезом и пирсом, в тени от самого пирса плещутся подружки Эвридики и она сама, вынырнувшая и откинувшая волосы назад, как настоящая русалка. Она даже мокрой красивая. На краю пирса сидит Тим, болтая волосатыми костлявыми ногами, привязываясь со своими шуточками к каждой несчастной, попавшей в поле его зрения. В двух метрах от него, ближе к берегу стоит Эрик с новой банкой пива и держит ее у самого верхнего края двумя пальцами, смотрит сверху вниз на Эвридику.
Она вполне в курсе.
Джанель держит в поле зрения затылок Лукаса, который тоже добрался до волнореза вплавь, и он вылезает в пяти метрах от нее, оперевшись обеими руками на покрытый ракушечником камень, красуясь оранжевыми бермудами с чёрными силуэтами пальм на штанинах. На правом запястье у него резинка для волос, волосы прилизаны с тех пор, как ещё у берега он нырнул и проплыл под водой добрых метра четыре. Рядом с ним сидит не нырявший из-за своих очков Чак, редактор школьной газеты, для которой Лукас делает фотографии, один из нескольких фотографов, одобренных завучем.
Ни один из них не обращает на Эвридику и её шашни никакого внимания.
Выбравшись поблизости от них, Джанель прислушивается и понимает, что они говорят о том, что во втором выпуске газеты нужны будут фотографии с первого учебного дня, но такие, чтобы на них не видно было боли от возвращения в заключение.
Она ищет взглядом Оливию и видит ту бредущей нелепо и немного враскоряку, как пингвин, по центру пирса. Она уже преодолела большую его часть, оказавшись на той, что захлестывает волнами в шторма из-за понижающихся парапетов. Камень в этой части и до самого волнореза скользкий, обросший илом, а к самому концу — водорослями, как ковром. Оливия боится поскользнуться и раскроить себе череп, поэтому идёт, чуть разведя руки в стороны и держа ноги на ширине плеч.
В отличие от Эвридики, она совсем белая. И это при том, что на фоне Джанель Эвридика просто Белоснежка.
У Оливии длинное туловище и короткие на его фоне ноги. Не толстые, но крепкие в щиколотках, с мускулистыми икрами, потому что она до этого лета, когда решила стать женственнее, каталась на скейте лет, наверное, с девяти.
У неё фермерский загар и крепкие плечи и спина, потому что плаванию и играм в море она предпочитает пляжный волейбол или бадминтон во дворе.
Но она совсем не такая отталкивающая, какой сама себе кажется.
На неё смотрит, оглянувшись через плечо и уже утомлённый глупостями девиц в воде, Тим.
Его взгляд с небольшой груди, закрытой купальником вплоть до ложбинки, опускается на её живот, втянутый, так что видна только нижняя его мягкая часть. Полоски купальника отвлекают внимание.
Зато его привлекает очень рельефный под тонкой тканью лобок.
Джанель ей этого не сказала, решив, что это не так важно, и такое может заметить только другая девушка.
Но, очевидно, она ошиблась.
Все люди разные, но Оливии так «повезло».
Тим — не извращенец, но этого достаточно, чтобы развеселить его сильнее, чем то, на что способны зануды в воде.
Он опирается на совсем низенький в этой части пирса парапет и встаёт на ноги, отряхивая ладони от песка, который занесли сюда прибежавшие с берега.
— Оливия, любовь моя.
— Отъебись, — она сосредоточенно смотрит под ноги.
Эрик прыскает пивом, вовремя прикрыв рот запястьем той же руки, в которой держит банку, и глотает с трудом. Оборачивается ровно в тот момент, когда Оливия проходит мимо него. Она направляется к самому краю, где с пирса можно шагнуть, как с невысокой ступеньки, на волнорез и пойти прямо к Джанель. А ещё лучше — между Джанель и Лукасом, чтобы точно никто не приставал с тем, какая она неуклюжая и жирная каракатица.
Они с Тимом обмениваются взглядами поверх головы Оливии, на которой волосы из-за ветра уже превратились в небольшое гнездо.
— Какая ты грубая, а я хотел тебе помочь.
— Себе помоги, — гнусно хмыкает она, не отрывая взгляда от ковра из водорослей, в которых уже не видно пальцев её ног.
Тим преграждает ей дорогу, и она останавливается, глядя снизу вверх на него, чтобы не смотреть на его тощую грудь. И то более загорелую, чем её.
Тим так же гнусно, как она мгновение назад, ухмыляется.
А затем Оливия кричит, как резаный поросёнок, вытаращив глаза и вцепившись в его предплечье, которое, пусть и костлявое на вид, на ощупь как каменное. Он обхватил её поперек плечей, прижав её руки к бокам и мешая вывернуться, и тут её ноги отрываются от пирса, сжимаемые чьими-то сильными пальцами. На коже остаются синяки, которые станут видны завтра, и вот, Джанель, вскочив, как получается, на волнорезе, думает, как будет быстрее — бежать по волнорезу, рискуя порезать стопы, или нырнуть и плыть в сторону места действия.
Она прыгает, ныряя, чтобы не шлёпнуться животом о воду.
Она не думает, что Тим или Эрик знают, что Оливия паршиво плавает, но ещё паршивее ориентируется в воде, если уходит в неё с головой.
Они радостно орут, как два дебила, считая в обратном порядке от трёх до одного и раскачивая её за руки и за ноги на краю пирса.
На счёт «один», спустя секунду, они её отпускают, и благодаря силе притяжения, Оливия не бьётся о поверхность воды спиной, получая ожог, как могла бы, а уходит в воду задом, который тяжелее всего в её теле.
Небо и земля ненадолго перемешиваются, Оливия рефлекторно открывает глаза, и они горят от соли, ни черта не видно в толще воды, кроме чьего-то тела недалеко. Ориентируясь по нему, размахивая руками вокруг себя и молотя ногами бестолку, она вроде бы находит верх, к которому и гребет, открывая рот заранее, чтобы высказать, какие они дегенераты.
В него наливается вода, и Оливия выплевывает ее фонтанчиком, вырвавшись на воздух, хлопая по воде ладонями, как ластами, будто вокруг есть что-то, за что можно схватиться. Что-то твёрдое.
Она начинает набирать в легкие воздух, и тут на её макушку что-то резко давит, заталкивая обратно в воду.
Но она видела доли секунды Эрика на краю пирса, а за ним, в одном шаге, Тима.
Что за черт.
Она рвётся обратно, кашлянув в воде и увидев перед собой выпущенные её же ртом пузыри, а потом понимает, что в легких воздуха не осталось, а под водой её по-прежнему что-то держит.
Грудная клетка сжимается, и горло сводит будто судорогой.
Она делает ещё попытку и выныривает, кашляя, не стесняясь, хрипло и обдирая глотку. Но при попытке набрать побольше воздуха, вдохнуть так глубоко, чтоб аж голова закружилась, уходит под воду снова.
Её кто-то топит. Намеренно, дожидаясь, пока она вынырнет, чтобы «в шутку» напрыгнуть сверху, давя на голову и придавливая собственным весом.
Ближе всех была Эвридика.
Джанель доплывает до неё к третьему погружению, как назло, будто в притче, и дёргает за мокрые мелковьющиеся патлы, пиная под водой в бедро с размаха.
Эвридика кричит на неё матом, но Джанель скалит зубы, обнажённые задранными от злости до самых дёсен губами, с которых не до конца стёрлась помада.
Они какое-то время тягают друг друга за волосы, и Джанель думает, что Оливия сейчас сама вынырнет, но той в дыхательные пути, кажется, попала вода на очередной попытке испуганно вдохнуть, потому что того воздуха, что она успевала вдохнуть, катастрофически не хватало, чтобы оставаться в воде.
Она снова теряется, потому что теряет из вида чужие ноги под водой и не знает, где верх, а где низ. Делает два гребка вниз, на всякий случай разворачивается и делает один вверх. Свет не меняется, не давая никакого намёка, в какой стороне солнце, и Оливию тошнит, живот и грудь сводит судорогами, а в голове темнеет и дурнеет. Она размахивает руками над собой или под собой, уже точно не зная, и они двигаются замедленно перед её взглядом, как в желе.
Поперёк туловища её что-то бьёт с размаха, и это вышибает из лёгких остатки воздуха, о которых она не подозревала, так что они вылетают в воду пузырями вместе с каплями, которыми она подавилась, и её тащит вверх.
Который казался ей до этого низом. За ребра под самой подмышкой её держит, определённо, чья-то пятерня, сжимая пальцами кожу возде самого основания груди, предплечьем держа поперёк тела прямо под ней. И это весьма смущает, пусть груди сама ладонь и не касается.
Это Эрик. Стопудово.
Он такой. Тим — нет, он, скорее всего, бегает по пирсу и орёт, что он не хотел, что это всё было шуткой, а Эвридика — дебилка. Он не очень любит женщин, и ему, на самом деле, не за что их любить после всех оказанных ими ему «услуг», так что хотя бы на небольшое возмездие от его лица в её адрес Оливия рассчитывает. Но Эрик — не такой, он не болтун и не истерик. Он, что называется, альфа-самец, как ни противно признавать, что её привлёк именно такой типаж, по самой примитивной системе тяги к сильнейшему.
Он может увидеть, что всё пошло не так, и броситься спасать её. Он отпихнул Эвридику, или почему она отвязалась? Нет, должно быть, Джанель ей помешала дальше издеваться, а он воспользовался тем, что не нужно ругаться с девчонкой, и проявил героизм.
Вынырнув, как ни иронично, открытые до этого глаза Оливия зажмуривает, и они жутко горят, из них текут слёзы вместе с водой, а горло дерёт, и она кашляет, видя перед собой — слава богу — не мужественное лицо Эрика, а обросшую ракушечником стену пирса, затемнённую тенью.
— Мне иногда просто стыдно, что мы родственники, — слышит она и чувствует дыхание от шёпота в своём ухе.
Закатывает глаза и расслабляется, прекратив на всякий случай втягивать живот и вообще переживать о том, какая она наощупь, приятная или не особо.
— Можешь плыть сама?
«Лишь бы ты побыстрее отвалил», — хочет ответить она, но Лукас убирает из-под её груди руку, и она оказывается гораздо ниже, чем была, по самый подбородок в воде, и уверенности убавляется.
 
#5

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Она издает звук между «бульк» и «глыг», задрав голову и выпучив глаза, и поворачивается, гребя по-собачьи. Лукас смотрит на неё такими же округлившимися глазами от удивления. Он тоже больше ожидал, что она ответит как-то остроумно и колко.
Небольшие волны с хлюпаньем целуются со стеной пирса, ударяя по ней и рассыпаясь крошечными брызгами от небольшой пены, а затем оттаскивая от неё помимо воли и ударяя снова. Лукас случайно режет верхнюю часть ступни о ракушки, пнув по стене в попытке от неё оттолкнуться, чтобы оттянуть подальше от пирса Оливию, обхватив теперь за поясницу.
Оливия висит на нём, обняв за шею обеими руками и навалившись, как на опору.
Не то чтобы это было легко, но он сдавал экзамен спасателя для детского лагеря, в конце концов. Вряд ли тонущий ребёнок вел бы себя иначе.
Лукас отплывает от пирса, сосредоточившись на своих движениях, а не на том, что сестра ему мешает. Плывёт неторопливо параллельно волнорезу, подальше от группы подружек Эвридики, которые над Оливией смеются, делая вид, что вовсе не над ней. Она прекрасно всё слышит, но пользуется возможностью отдышаться, закрыв глаза и прижимаясь щекой к виску брата, такому же мокрому, как она вся. В конце концов, судя по тому, что она его ещё не потопила, он отлично держится наплаву и под её весом, перебирая под водой ногами и водя туда-сюда широкими движениями руками, разведя их в стороны. Пару раз Оливия натыкается ногами на его ноги и путается в них, а Лукас начинает терять «равновесие», и она обхватывает ногами его за поясницу, повиснув, как коала на эвкалипте.
— …лка, — брякает напоследок Эвридика, задрав верхнюю губу в отвращении, и отплывает ближе к пирсу, напротив. Джанель, услышав это, крысится в ответ, но не продолжает перепалку, потому что уже нет смысла, и плывёт к Оливии, чтобы потрогать её за плечо.
— Она совсем ебанулась, — говорит она раньше, чем успевает сообразить, при ком. Лукас никак не реагирует. Но Джанель решает не продолжать.
— Всё? — Уточняет Лукас, обращаясь к Оливии, как будто Джанель рядом и нет.
Оливия вдруг всхлипывает, и тогда Лукас наконец Джанель замечает, открыв глаза, которые щурил от солнца, светившего как раз ему в лицо, и сдвинув в недоумении брови.
Джанель держится наплаву, вытаращившись на него и не моргая.
Оливия не из тех, кто плачет, тем более, прилюдно. Они оба это знают.
— Лив, ты чё?.. — Задаёт Джанель вопрос раньше, чем это делает Лукас, которому неловко.
Оливия что-то бурчит в ответ, не разобрать. Она сама не знает, чего она. Просто, когда стресс прошёл, она осознала, что если бы не Лукас, никакой Эрик её бы не стал вытаскивать. Ей обидно, что её никто не пытался спасти, никто не воспринял всерьёз, что она тонет. Она осознала, что в самом деле захлебнулась и могла утонуть. Что всем вокруг совершенно плевать, когда убогая Эвридика, целовавшая каждую залупу на пляже, так «шутит» с кем-то, кто этого не заслужил. Если бы не Лукас, смогла бы её вытащить Джанель в одиночку, оттаскивая и эту корову от неё, и пытаясь найти под водой Оливию? Вряд ли. Она не пловчиха и не спасательница, да и весит немного, мышц у неё — кот наплакал, меньше, чем у Оливии. Она бы её не вытащила.
Он такой хороший. Кретин, конечно, и думает хуем, и спутался с блядью, но он очень хороший. И удобный.
Оливия целует Лукаса в скулу, потом — возле самого уха, а затем прижимается щекой к его щеке и болтается дальше, даже не думая отпускать.
Глаза не открывает тоже.
Лукас растерянно гладит её одной рукой по спине вдоль позвоночника, и взгляд у него беспомощный. Джанель вопросительно поднимает брови и протягивает к Оливии руки, но он отворачивается градусов на девяносто и что-то бормочет ей в ухо.
— Ну, ты чего, чё ты ноешь. Не позорься.
Оливия вместо смеха в ответ всхлипывает и икает, а потом шмыгает носом, одной рукой продолжая обнимать его за шею, а вторую положив на затылок, слипшиеся и прилизанные водой волосы.
— У меня сейчас будет судорога, — предупреждает Лукас наполовину в шутку, но не уверенный в том, что это точно шутка.
Оливия его игнорирует.
Он гребёт, как может, одной рукой в сторону волнореза, пусть и весьма против волн. Ноги в самом деле начинают неметь от беспрестанного движения, пока он с облегчением не нащупывает растопыренными пальцами шершаво-острый край камня.
— Отпусти меня хоть на секунду, бога ради, — просит он негромко, и ближе к ним подходит Чак.
— Помочь?
— Отцепить её от меня, если можешь, — отвечает Лукас, глядя на него снизу вверх полураздражённо-полунапуганно.
Чак поднимает руки ладонями вперёд, ясно давая понять, что в этом он пас.
Оливия, слыша это, вдруг роняет руки и соскальзывает в воду. Лукас рефлекторно пытается её снова поймать, не ожидав, и она обмякает, запрокинув голову и рыдая, как не рыдала, даже когда содрала чуть не четверть своего бедра об асфальт, проехав по нему голой ногой на полном ходу, свалившись со скейта.
Это же, чёрт возьми, её первый почти-смертельный опыт.
Это важный момент.
Если он хочет избавиться от неё, зачем вылавливал, так бы и оставил, и она бы уже утонула.
Её бы выловили, может, к утру. Или на следующей неделе.
— Блядь, Оливия! — Восклицает он растерянно, опираясь локтем на волнорез и снова поцарапавшись, но держа её, как кота — подмышки, пока она противоестественно вытягивается, пытаясь, к тому же, вырваться.
Он снова отпускает её, и Оливия хлебает воду, выплёвывая её тут же и решив, что драма не стоит отравления.
Лукас выбирается на волнорез молниеносно, чтобы не дать ей уйти топором на дно, уверенный, что она может попытаться исполнить именно это. Развернувшись, он протягивает к ней руки и тащит за предплечье, хотя она немного упирается, нащупывая стопами гадкую стену волнореза.
Лукаса чуть не сшибает волной к чёртовой матери вперед лицом, ей навстречу, но он упирается в провал между блоками волнореза одной ногой, второй — в его край, и вытаскивает дурную сестру рывком из воды.
Джанель, подплыв в полутора метрах от них к волнорезу, с облегчением вздыхает, созерцая всё это со стороны и боясь приблизиться. Такой Оливию она никогда в жизни буквально не видела.
— Ну, не плачь. Ну, ты чё, — Лукас, наклонившись к ней, склонившись вбок и заглядывая в скуксившееся лицо, бормочет и выглядит, откровенно говоря, по-идиотски, но никто не смеётся, потому что им так же неловко.
Оливия его отодвигает, опустив голову и хлюпая заложенным носом. Джанель, выбравшись на волнорез у неё за спиной, наконец обнимает её за плечи и поражается, какая она холодная. Сама она, должно быть, такая же.
— Хочешь пойти домой? — Спрашивает она.
Оливия кивает, натирая глаза свободной рукой, вторую зацепив за резинку бермудов Лукаса, о чём он не решается ей сказать, просто отодвигается незаметно.
Он смотрит в воду и видит у пирса болтающую с Эриком, сидящим на корточках на самом краю, в своих коротких плавках, напоминающих обычные хипсы, Эвридику.
Ему не хочется разговаривать с ней и, тем более, обсуждать вот это всё.
— Не надо домой, ещё весь вечер впереди. Тебе просто надо согреться и съесть что-нибудь, — говорит он, нагнувшись к Оливии снова и мешая ей уйти, хотя Джанель уже развернула её лицом к концу пирса и собралась уводить.
Она держит её за плечи, обхватив одной худенькой темнокожей рукой поперёк спины, но Лукас берёт её за холодную кисть, не сильно сжимая пальцы вместе и надеясь, что это ощущается, как поддержка.
Оливия мотает головой. Не хочет она ничего есть, её тошнит.
— Я заплачу, — добавляет он.
Оливия думает.
— Пойдёшь? — Он спрашивает Чака, и тот щурится за стёклами очков.
— А автоматы?
— И туда тоже пойдём, — обещает Лукас, немного закатив глаза, чтобы это не звучало и не выглядело, как одолжение, но и не было воспринято той же Джанель, как навязывание. Подругу сестры он слишком хорошо знает, чтобы думать, что ей можно манипулировать.
И правда:
— Ты хочешь в автоматы? — Спрашивает Джанель Оливию, как ребёнка, тоже к ней наклонившись, нос перед носом.
Оливия на неё не смотрит. Ей стало стыдно за концерт, который она устроила.
Она кивает.
Лукас рад, в первую очередь — потому что теперь ситуация ему более ясна, и он знает, что делать. Минуты назад такой стабильности не было.
Они доходят до края пирса неспеша, Джанель — что-то бормоча, Оливия — не прислушиваясь ни к ней, ни к болтовне брата с редактором за спиной. Она думает о том, что о ней будут говорить в первый же день в школе в этом году. Многие из тех, кто видели её провал, будут там, возможно, даже в одном классе с ней на многих предметах.
Лукас обгоняет их, вылезая на пирс первым, и поворачивается, протягивая ей руку, чтобы вытащить и не дать соскользнуть по другую сторону волнореза, на самую глубину, которая даже цвета более страшного и тёмного, чем вода между волнорезом и пляжем.
Солнце начало заходить за горизонт, и всё вокруг красное, но одновременно тёмное. Сейчас под водой оказаться было бы ещё страшнее.
Оливия выпрыгивает от его рывка, чуть не поскользнувшись на ковре из водорослей, более холодного у края пирса и более тёплого, омерзительного подальше, где вода не постоянно захлёстывает пирс, меняясь под солнцем.
Она тыкается лбом Лукасу в грудь и говорит «Ау». Шмыгает носом, морща его и корча рожи.
— Эй, Лив, — Тим выскакивает, как клоун из шкатулки, и Оливия сначала дёргается, забыв про него, а потом не дослушивает то, что он пытается ей втереть явно про то, что не хотел «такого».
— Иди на хуй! — Рявкает она со всей злобой не на него, а на Эвридику, которая, к сожалению, всё ещё в воде, и обеими руками пихает в живот.
Тим бы не упал, но не увидел, оступившись от толчка, парапета за собой, наткнувшись на него пяткой, ободрав её не на шутку и упав спиной со звонким плеском о поверхность воды.
Это больно.
«И так ему и надо», — думают все трое — Оливия, Джанель и Лукас.
Оливия думает, что будь она парнем, она бы с удовольствием помочилась на Эвридику с пирса.
Не то чтобы она не может это сделать и так, но это будет не так прицельно.
Они делают шаг вперёд, и Эрик вдруг разгибается, выпрямляясь на краю, поднимает руки, как до этого Чак.
— Спокойно. Я прошу прощения. Я не хотел тебя расстроить, я не знал, что ты не умеешь плавать, — говорит он, улыбаясь, и Оливия краснеет, но из-за заката это незаметно. Она проходит мимо молча, опустив взгляд и нацепив лицо-камень.
Эрик на мгновение рад, что его не спихнули на голову Эвридике, удочку в самооценку которой он запускал последние десять минут, пока все кудахтали вокруг Оливии. Не то чтобы ему было совсем плевать, но он не видит особой вины за собой. Он ничего плохого не сделал. После их выходки с Тимом она вынырнула быстро и без проблем. А то, что Эвридика не знает меры шуткам — не его ответственность.
Но ему казалось, что Оливия могла пихнуть и его, не пришлось бы даже прилагать столько усилий, как для Тима, он стоял на самом краю.
В следующую секунду из-за взгляда Лукаса ему кажется, что его пихнет он.
Но Лукас отводит от него взгляд так, будто в Эрике нет ничего интересного, и он провёл взглядом по нему так же равнодушно, как по линии пляжа.
Это не из-за Оливии. Это из-за того, что он с Эвридикой и он заметил, что Эрик к ней подкатывает.
Чак задерживает на нём взгляд даже дольше Лукаса, и в нём читается отвращение, хотя вот этого Эрик правда не понимает, сведя брови в недоумении, когда редактор проходит мимо, оглянувшись ему вслед.
Джанель слишком занята, обнимая и щипая за щёку Оливию, чтобы рассмешить.
Она мрачная и хмурая в основном, но в душе — настоящее малиновое желе в стаканчике.
Она сидит на скамейке перед туалетом, когда Лукас выходит, переодевшись. Она вытирает помытые возле стойки с проточной водой ноги бумажной салфеткой из своего рюкзака, прежде чем надеть носки и кеды.
— Девчонки такие продуманные, — говорит Чак, поймав его взгляд и кивнув на это. В зубах Оливия держит, зажав, сигарету, ещё не прикурив.
Джанель ещё не вышла, и Лукас вынимает двумя пальцами сигарету у Оливии изо рта.
Но не выбрасывает.
— Как ты покупаешь их, если тебе нет восемнадцати?
— Сиськи показываю индусу, который продаёт.
— Дура, — Лукас подставляет фильтр обратно к её лицу, и Оливия берёт его губами, как пони кубик сахара. Она наконец зашнуровывает кеды и находит в маленьком кармане рюкзака зажигалку с флагом и листком марихуаны.
— Хоть какая-то польза от того, сколько на тебя потратили с твоими курсами спасателей.
— А мог бы уже остаться единственным ребёнком в семье, и тогда всё бы тратили на меня. Может, я совершил ошибку?
— Уверена, ты так и думаешь, — Оливия встаёт и отряхивает юбку от песка, запахивает, как следует, свою рубашку.
— Вы ещё тут! — Восклицает Джанель, прежде чем он успевает сказать, что ему не нравится, когда разговор заканчивается на таких шутках, и что Оливия знает, что он так не думает.
— Ты надеялась, что мы уйдём, и тебе можно будет пойти домой? — Уточняет Оливия в своём дурном духе.
— О, да. Но раз уж вы такие назойливые, то, так и быть, пойдём, — Джанель подскакивает к ним и достаёт из сумки лиловый блеск, чтобы обновить его.
Оливия вспоминает про свой арбузный и достаёт его тоже, неуклюже поддерживая на ходу коленом дно рюкзака.
Они почти синхронно мажут по своим губам кисточками.
Лукас разглядывает стыки плиток на набережной, иногда поднимая к лицу камеру, но не снимая ничего, Чак роется в телефоне, тыча в него обоими большими пальцами. Они идут следом, пока Джанель болтает, а Оливия буркает в ответ или мычит согласно или несогласно.
В парке на большом пирсе первым делом Лукас поворачивает её к палатке с фаст-фудом, подпихнув в плечо, чтобы она развернулась. Чак говорит ему, приблизившись, чтобы не перекрикивать людей с детьми, которых в парке ежедневно всё лето полным-полно, что можно сделать годные кадры и вставить их на разворот о прошедшем лете, последнем перед выпускным в их случае.
Лукас смотрит туда, куда он указывает, поднимает к лицу камеру и смотри сквозь объектив на чёртово колесо в отдалении, на самом краю платформы из бетона над морем, о фундамент которой бьются волны.
Вот-вот стемнеет, и море станет совсем пугающим, и упасть с края платформы в воду — это суицид в девяноста процентах вариантов.
Он достаёт из внешнего кармана почтальонской сумки, накинутой через голову и сдвинутой назад, бумажник и вынимает из него четыре купюры, сворачивает большим пальцем пополам и ловит Оливию за шиворот.
— Поешь, мы пойдём к смотровой.
Он засовывает купюры ей в передний карман рубашки, а Джанель смотрит на них, поначалу просто открыв рот.
— А кататься мы не будем?
— Мы хотели сделать пару фоток и пойти в автоматы. Там сейчас почти никого не должно быть, — глядя на Чака, говорит Лукас. Тот доволен, хотя никак этого не выражает. Он любит стабильность и за это — Лукаса. За то, что можно быть уверенным, что он не сбежит, чуть подвернётся вариант потусоваться с девчонками, даже если одна из них — всего лишь его сестра. Джанель, в конце концов, хороша.
— А мы покатаемся. За твой счёт, — Оливия достаёт деньги и смотрит на двадцать баксов. От хот-дога, картошки и газировки у неё останется предостаточно, чтобы купить билеты на пару поездок.
— Тогда пока.
— Но мы потом придём в автоматы. Вы там долго будете? — Джанель быстро выпаливает, глядя на Лукаса требовательно и в упор, не моргая.
Оливия недоумевает примерно так же, как он, только у неё на лице написано: «Какого…» У Лукаса же просто застывший непонимающий взгляд, полный подозрений.
— Долго. Может, до десяти, — он пожимает плечами.
— Чудно, — Джанель улыбается, широко растянув лиловые губы, разворачивает Оливию за плечо, как до этого сделал Лукас, и тащит к палатке.
— И какого лешего это было? — Спрашивает Оливия уже в очереди к восточно выглядящему продавцу.
— Мне нравятся умные парни.
— Господи, что? Тебе нравится Лукас?..
— …я про второго. И я сказала «умные».
— Хочешь сказать, Лукас тупой?
— Он встречается с Эври-дик-ой, — артикулируя, выделяет ещё и голосом часть имени Джанель.
— Ты права, — Оливия дёргает левой бровью с болью признания.
 
#6

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Глава 2.

Оливии немного тревожно. Она сидит на железном стуле, у которого спинка и сиденье в дырочку, что навевает немного трипофобии, но тревожно ей не о воспоминаниях о кластерных отверстиях. Она сидит, поставив пятки на край сиденья, поджав под коленями юбку, чтобы не сверкать задницей, и обнимая себя за голени. Сидит в тени автомата с газировкой, который почти в полной темноте зала, подсвеченного красными и синими огоньками, и тёплый бок автомата греет её правое плечо. Над столом с аэрохоккеем, почти перед самым уходом, торчат Джанель, Чак и Лукас, потому что часть боулинга, бильярда и толковых автоматов уже закрылась, и скоро придёт черёд переднего зала тоже.
Над столом аэрохоккея светится всё, что белого цвета: пуговицы на рубашке Лукаса, картинка на футболке Чака, зубы всех троих — особенно Джанель — и немного белки глаз и ногти.
Возле ДДР в левом дальнем углу собралась кучка будущих первоклассниц старшей школы. Оливия таких узнаёт безошибочно, в прошлом учебном году сама была такой. После этого года мучений и пыток она решила измениться.
Джанель не отрывает взгляда от Чака, хотя он почти не смотрит на неё, только иногда поднимая взгляд и каждый раз удивлённо, что она смотрит на него. Это она так флиртует. Оливия её не осуждает. Вода камень точит, и даже если сейчас она ему не интересна, вопрос лишь времени и нужного движения или взгляда, когда это изменится.
Любовь с первого взгляда существует только в нездоровых сказках, а в жизни всё совсем не так. Нужно что-то сделать, чтобы что-то получить. Чтобы возникли чувства, нужно, чтобы их что-то спровоцировало. И если это, как в Золушке, внешность, то это скорее грустно, чем романтично.
В случае Чака можно хотя бы быть уверенной, что Джанель в нём привлёк не внешний вид. Что на фоне Оливии с её Эриком — уже прогресс.
Джанель ни разу не посмотрела в сторону Лукаса, стоя между ним и Чаком, опираясь на край стола широко расставленными руками и повернув голову к Чаку.
Девчонки у ДДР на Лукаса, наоборот, смотрят. И довольно часто, даже слишком. Пара из них — не отрываясь. Оливия может поклясться, что она слышит, как они его обсуждают, успев обсудить даже, кто кому кем приходится.
Лукас продувает, шайбу с грохочущим чавканьем засасывает, и он смеётся в ответ на комментарий, какой он «меткий», от Чака, хотя тот никогда не говорит это зло. Лукас — единственный его друг, и Чак ни за что бы не хотел его обидеть.
Лукас похож на вопросительный знак, пока переваривает очередной проигрыш и смотрит вниз. Спина чуть сутулая из-за сгорбленных плечей, поясница изогнута, прямые ноги, а нижней частью тела он прижимается к краю стола. Выбившиеся из косы пряди падают на лицо сбоку, немного его закрывая, пока он не заправляет автоматическим движением их за ухо, а потом вынимает той же рукой из ниши шайбу и кладёт её на стол. Они с Чаком примерно одного роста и оба высокие, и опираются из-за неудобства на край стола. Только вот левая рука Чака — на краю стола по ту сторону, где сидит Оливия, а левая рука Лукаса почти касается правой руки Джанель, но ни он, ни она этого не видят.
Да, он с Эвридикой, но Джанель не знает, есть ли кто-то у Чака. Оливия ведь не знает, а значит, не может знать и Джанель, они всегда вместе, и поскольку Лукас — брат Оливии, она как-то ближе к Чаку и знала бы раньше и точнее.
Если Джанель не волнует, есть ли кто-то у Чака или, например, есть ли кто-то, кто ему небезразличен, даже если он не в отношениях, почему её останавливает наличие Эвридики у Лукаса?
Что, дело в том, что он сам ей просто не нравится?
 
#7

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Это чем таким может нравиться угрюмый и асоциальный Чак, который асоциален не столько из-за того, что сам в себе, как Лукас, а потому что интересные ему вещи не интересны никому вокруг, и наоборот тоже?
Точнее, что в нём такого может быть интересного, чего не было бы в Лукасе?
Может, это что-то, к чему Оливия привыкла и чего не замечает? У Лукаса менее приятный голос, например?
Да нет, он приятный.
И Лукас точно красивее. У Чака коротковат подбородок и, к тому же, он широкий, а глаза такие махонькие. Может, это очки их такими делают, но тем не менее.
Он стискивает зубы, видимо, восприняв проигрыш немного серьёзнее, чем казалось.
Мужики.
Видно угол челюсти, что ближе к уху, он чётко очерчивается, если так сжимать челюсти. С грохочущим чавканьем шайбу засасывает в ворота Чака, хотя он какие-то доли секунды метался и собственным запястьем загнал её туда, попавшую в ловушку между его рукой и углом стола.
Не то чтобы Лукас метался от восторга. Он улыбается.
Мечутся девчонки у ДДР, которые уже, если Оливия не страдает паранойей, стоят ближе, чем раньше, передислоцировавшись к автоматам с шоколадками и чипсами по другую сторону от аэрохоккея. Она видела, что они ничего не покупали, они просто ходят вокруг, как голодные волки.
Лукас ни разу на них не посмотрел.
После мысли о том, что его голос ничуть и ничем не менее приятен, чем голос Чака, Оливия прислушивается к тому, как он говорит, поставив подбородок на своё правое колено и пригревшись у стенки автомата. Кондиционеры в развлекательном центре работают на полную, и ей даже холодно, а у автомата — в самый раз.
Голос у Лукаса тихий, почти всё, что он говорит, звучит, как чуть усиленный шёпот, а гласные он порой тянет, как вздох. Если он пытается говорить громче, голос рокочет в самой ключичной ямке, а потом надламывается и превращается в стон.
Чак же бормочет примерно на той же громкости, а когда старается быть громче, скорее рычит, как небольшой медведь.
Оливия не знает, как Джанель, но ей приятнее голос Лукаса.
Он разговаривает так же, как делает всё остальное — лениво и немного отстранённо.
Выбить из него звук — это достижение, и потому громкость звучит так надрывно.
Интересно, какие звуки он издаёт, когда спит с Эвридикой.
…что.
Нога Оливии соскальзывает с края стула и со стуком бьётся подошвой о каменный чёрный пол, истёртый скорее уже до тёмно-серого цвета.
Она вздрагивает, а потом подтягивает ногу обратно и немного дрожит непонятно от чего.
От отвращения. От ужаса. От шока. От паники. От стыда.
Она думает о том, правда ли, что говорят вездесущие католики о том, что бог всё видит и слышит.
Но если он слышит её мысли, то он наверняка видел, и как она занималась сексом, и как мастурбировала, и как делала много чего ещё. Что ей терять.
Куда хуже, если говорят правду о том, что всё это с небес видят покойные родственники.
Хотя, в таком случае бабуля видела всё то же самое, что и бог, если он есть. И тогда Оливии точно уже нечего терять.
Но тем не менее.
Она не поднимает взгляда на Лукаса какое-то время, и её мутит. Она шарит в рюкзаке в поисках мелочи, оставшейся с её несанкционированного ужина в парке на пирсе, катаний на аттракционах и пары автоматов с Джанель.
Хватает как раз на банку из породнившегося ей автомата.
Лукас над чем-то сипло смеётся как назло, когда она встаёт и поворачивается к троице спиной.
Оливия ёжится, когда он втягивает воздух в лёгкие, чтобы продолжить говорить.
Пиздец.
Пусть это прекратится.
Она покупает фанту без сахара и садится обратно, сжимая открытую банку обеими руками. Ладони немеют, но в солнечном сплетении всё так же горячо и тошно, и глоток из банки не помог.
Чак зевает и снимает очки, протирает их краем футболки, прежде чем надеть снова.
Лукас отталкивает биток, который катится сам по себе к центру стола, и говорит:
— Ладно, пошли. Завтра опять вставать ни свет, ни заря.
— Зачем? — Влезает Джанель, больше обращаясь к Чаку, хотя это сказал не он.
И он понимает это, а значит, её усилия не прошли даром. Оливию это радует. Она бы расстроилась, если бы её подруга теряла время зря.
— Первый номер газеты задумано выпустить в первый день занятий, а значит, его нужно успеть напечатать, а на это уходит целый день. А значит, за день до начала он должен быть готов, а у нас пока готово только чуть больше половины.
— И что вам ещё осталось? Может, мы поможем?
— Тоска и уныние. Варианты факультативов, внеклассные занятия, короткая сводка поездки по колледжам для выпускников, потому что это уже к зиме для тех, кто рано подаётся после Рождества. Мы хотели сделать фото тех, кто ездил по самым типичным колледжам в прошлом году, и оставить пару их цитат на эту тему. Интереснее, чем обнадёживать зря, как это обычно делают.
— Тогда я с вами. Я бы посмотрела на тех, кому запудривали мозги в прошлом году, что они смогут всё, если захотят. Где они по итогу.
— Большая часть — здесь же, либо вернулись, либо и не уезжали. Сделай выводы сама, — Чак хмыкает.
Джанель не очень отзывается на эту иронию. Оливия знает, почему. Потому что Джанель не видит ничего плохого в жизни в Рэмсоне. Сюда хотели переехать её родители, сюда они переехали, у них огромный по местным стандартам дом элитного качества, с бильярдом в подвале и джакузи на веранде. Ей непонятны и некомфортны насмешки над жизнью в городе, где лично ей жить нравится. Это кажется ей насмешкой и над ней.
Лукас тоже не усмехается. Оливия молчит, потому что её и не спрашивали, но неловкой ситуации нет, потому что Чак не из тех, кто оглядывается на реакцию окружающих на его слова. А Лукас, Оливия и Джанель — не из тех, кто критикует чужую точку зрения, пытаясь навязать свою.
 
#8

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
— Ты с нами? — Спрашивает Джанель вместо ответа, красиво съехав, должна признать Оливия.
— Делать мне больше нехер, — Оливия фыркает, — я лучше посплю.
Джанель закатывает глаза, но улыбается.
— Можно? — Лукас протягивает руку к банке, которую Оливия не только держит двумя руками, но и дно которой зажала между коленями, чтобы и ноги тоже остудить.
Вообще-то, она не любит фанту.
— Допивай, — она поднимает банку, и Лукас берёт её за верхний край пальцами, не задев её пальцев.
Она мгновение думает над тем, что, вообще-то, на краю банки осталась её слюна.
Но потом встаёт и отряхивает юбку спереди и сзади, закидывает лямку рюкзака на плечо и поворачивается к выходу.
Не видит, как он допивает из её банки, а потом видит только, как он уже перед дверями зала бросает её в урну.
У двойных белых дверей в зал кажется, что улица вымерла, хотя маленьким город назвать нельзя. Здесь есть даже ночная смена общественного транспорта, что уже за себя говорит, ведь ни для кого три линии автобусов пускать бы до пяти утра не стали.
Оливия смотрит на Джанель и видит, что та всё ещё не улыбается, а значит, угнетена тем, что Чак сказал, не подумав вообще ни о ком, кроме самого себя.
Оливия так не умеет. Зато умеет наоборот, а потому бьёт больнее.
— А кем ты хочешь стать, когда уедешь отсюда? Прости, что звучит так по-детски, но мне, блин, шестнадцать, всё такое, — спрашивает она у Чака, повернувшись к нему и пользуясь тишиной, чтобы он не смог проигнорировать её.
Он заметно удивляется, перестав ухмыляться, будто застигнутый врасплох.
— Журналистом, наверное. Иначе смысл заниматься этим сейчас, чтобы впечатлить приёмную комиссию.
— Ммм. Здорово. Я не знала, что в Рэмсоне нет работы для журналистов.
— Думаю, есть, — говорит Джанель, пиная пластмассовую пробку на тротуаре и не поднимая взгляд. Она знает, почему Оливия вообще завела этот разговор. И что сама Оливия прекрасно знает, что журналисты в Рэмсоне нужны, тоже знает.
— Мне просто кажется, что с глобализацией крупные города становятся такими популярными только потому, что туда все едут работать, отучившись. Я не говорю, что нужно учиться там, где живёшь, обязательно, потому что, может, нет каких-то факультетов, или нравится какой-то особенный преподаватель. Но ведь отучившись как следует, можно вернуться в свой город и работать в нём. Если ты по-настоящему хорошо учился и умеешь делать то, что делаешь, ты поможешь своему городу, а не тому, где и без тебя полным-полно своих специалистов. Если бы не работники из таких мелких городов, как наш, крупные не стали бы такими крупными и популярными. А так, получается, ты сам уезжаешь, чтобы делать лучше другой город, а потом за это принижаешь свой. Но это ты его бросил, а не он тебя.
— Оливия, — окликает её Лукас, и она злится. Он не будет её затыкать, когда она — единственная, кто поставил этого жалкого социопата на место.
И ей всё равно, что у него нет друзей, кроме Лукаса. Это его собственная вина. Если б он не оскорблял людей, живущих в этом городе, живя в нём и сам, у него было бы больше друзей.
Она игнорирует Лукаса.
— Ты права, — говорит Чак и улыбается. И в улыбке нет сарказма или яда, так что Оливия удивлена, — но здесь мне точно не будут платить столько, сколько в крупных городах.
— Оливия, — повторяет Лукас.
— Да что?
— Сто…
Джанель не успевает отдёрнуть её за рубашку. Лукас думает, что это моментальная карма.
Оливия в шоке отшатывается от столба с ободранными объявлениями, поцеловавшись с ним головой. Хорошо, что она смотрела на Чака и не ударилась прямо носом.
— Неловко. Неважно, — говорит она, потирая ушиб и залезая на невысокий парапет вдоль библиотеки, мимо которой они идут.
— С чего ты взял, что при той конкуренции, что существует в крупном городе при том, что каждый дурак несётся туда после диплома с такими же мыслями и мечтами, тебе достанется высокооплачиваемое место? Именно тебе? В Рэмсоне у тебя куда меньше конкуренции. В крупном городе всё дороже. Тебе придётся либо схватиться за первое попавшееся место, которое будет оплачиваться так же, как здесь, если не хуже, либо продолжать цепляться за мечты. Но платить за аренду тоже чем-то придётся. И знаешь, что будет на самом деле? Ты устроишься на «временную», как тебе будет казаться, работу, официантом, барменом или продавцом. И если на неполный день, то тебе хватит только на комнату в общей квартире с такими же мечтателями. А если на полный, то едва-едва будет хватать на свою холодрыгу на окраине, и общественный транспорт, потому что с тамошними пробками ты не будешь успевать на постоянно меняющиеся смены в забегаловке, где будешь так убиваться с подносом, что домой будешь приходить вообще невменяемым, не думая уже ни о какой журналистике. А вакансию в крутом месте ты так и не получишь, потому что знаешь, на что они будут смотреть? На твоё резюме. А там у тебя — забегаловка и школьная газета. Так что-либо ты возьмёшь в кулак свою гордость и примешь место в заштатной газетёнке, где тебе будут платить меньше, чем платили бы здесь в центральном филиале, куда взяли бы запросто, и не вернёшься домой, либо ты поймёшь, что облажался, и с позором приедешь обратно. И будешь жить в своей старой комнате, в доме родителей, пока не найдёшь место здесь.
Жужжит и кликает. Оливия переводит взгляд на Лукаса, который сидит на корточках в трёх метрах от неё по встречной.
— Извращенец.
Он убирает камеру от лица и встаёт, разглядывая пять сделанных подряд кадров.
— Просто редко удаётся поймать что-то оригинальное. По парапетам обычно ходят дети. А если бы и шла какая-то девка, она бы подала на меня в суд.
— Кто тебя обнадёжил, что я не подам?
— Мама с папой тебе не разрешат.
Оливия вздыхает.
Не разрешат.
Из-за их перепалки тема с журналистикой соскочила, и все, если честно, этому рады. Особенно Чак.
Он понимает, что сестру его дружка задела тема и неспроста. Может, потому что сама она не собиралась уезжать из Рэмсона, и её обидело его мнение о том, что здесь остаются только неудачники.
Но так на будущее он ещё не смотрел или не хотел смотреть. У него была иллюзия в тумане фантазий, как он разгружает небольшое количество прихваченных с собой вещей в просторной белой студии и на скопленные деньги какое-то время живёт, разнося и рассылая резюме по крупным издательствам, пока в конце концов не получает место.
Но это не фильм. Он не получит место в крупном издательстве, потому что у него нет опыта. А опыт получают в маленьких.
А в маленьких платят ничуть не больше, чем в Рэмсоне.
А ещё в чужом городе у него и правда не будет жилья, а цены куда выше местных, и нужда в транспорте выше, и раздолбайкой, купленной по дешёвке с рук соседа, не обойтись. Вместо выгоды он будет терять и терять, и терять без конца, сводя их друг с другом.
В Рэмсоне его семья, и он мог бы без труда получить место в одном из здешних издательств, потому что знают и его, и его «работы» в школе, которые не раз уже публиковали в местных газетах, и его семью. В местном банке ему без труда дали бы кредит на покупку дома. Настоящего. Не квартиры в аренду.
Он смотрит себе под ноги, шагая медленнее и чуть отставая. Джанель улыбается, не сверкая зубами, но растянув уголки лиловых губ, пахнущих ежевикой.
Оливия лучшая.
Оливия потирает голову ещё раз, ушиб ещё пульсирует, и она догоняет Лукаса, отошедшего от неё на всякий случай, ускорив шаг. Пихает его в затылок, и он отмахивается, она бьёт его ещё раз, не сильно, и они какое-то время крутят руками, как полудурки, он — не глядя назад, пока не запоминает примерную траекторию, по которой крутит Оливия, выворачивая свою руку из его, и не хватает её за запястье. Тут же выпускает, потому что и не собирался, в общем-то, кровно мстить за подзатыльник. Оливия успевает сплести пальцы с его, прежде чем прикосновение разорвётся, и бодро шагает по парапету, почти маршируя. Ради равновесия используя руку Лукаса, как раз.
 
#9

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Это немного странно, как ему кажется, но он не оглядывается посмотреть на Джанель и Чака, потому что не уверен, что он не единственный, кому это кажется немного странным. Вдруг единственный?
И тогда то, что он это покажет, покажется им как раз странным.
И они задумаются, почему вдруг ему кажется странным, что его сестра взяла его за руку.
В этом на самом деле нет ничего странного. Поэтому он не вырывается.
— Где ты живёшь? — Спрашивает Оливия, отпустив его, когда спрыгивает с парапета, и снова повернувшись к Чаку.
— А ты хочешь напроситься в гости? — Отвечает он машинально, и Лукас чуть не спотыкается. Слова соскальзывают сами, и Чак сам жалеет, что вообще их сказал, не успевает задержать, когда уже договорил на автомате.
Просто с Оливией легко разговаривать.
Джанель красивее, ярче, но Оливия разговорчивее и проще. Может, с ней потому и проще говорить, что она не смущает своей внешностью.
Но Лукас — тут, Лукас — её брат, а ещё он — единственный его друг, на которого в самом деле можно положиться и которого правда можно назвать другом, не боясь, что он удивится и спросит, с каких это вдруг пор они друзья.
Заигрывать вполушутку с его младшей сестрой — вообще отвратительная мысль.
— Конечно, если у тебя нет дома родителей, мы прямо сейчас все вместе туда и завалимся. Есть, что выпить? — Реагирует Оливия машинально.
Лукас думает, что на самом деле идея не такая уж и плохая. Завтра, конечно, рано вставать, но впереди до подъёма ещё часов восемь, да и мучиться Чак будет так же, как он, с похмелья, так что…
— Эм. Это всё круто, но мне надо домой, — Джанель поднимает ладонь и шевелит тонкими пальцами с длинными ногтями.
— Ну, вот, — Оливия корчит гримасу не очень убедительно. Все четверо по-дурацки тихо хихикают.
— Мы тебя проводим, — говорит Лукас, уловив, к чему спрашивала Оливия, где живёт Чак, — ему в другую сторону.
— Я никуда не тороплюсь, мы можем пойти все вместе, а потом вернёмся и разойдёмся на перекрёстке. Вы двое — домой, а я — к себе.
— Как хочешь, — пожимает плечами Лукас, оставив камеру в покое и глядя в смартфон.
Оливия смотрит на его руки, потом — на лицо, подсвеченное экраном, и Джанель смотрит на неё.
— Я не хочу, чтобы ты делал это из вежливости и наматывал километры зря, — говорит она Чаку, но не очень сосредоточенно на нём. Оливия немного странная с парка, когда они с Джанель спускались по набережной до поворота в город.
Они, конечно, видели, что Эрик и Эвридика до сих пор сидели на скамейке у самого песка только вдвоём на фоне стены, исписанной граффити, но Оливия взорвалась какой-то чрезмерной опекой из-за этого.
У Джанель тоже есть старший брат, Эрнан, тот ещё олух, и у него тоже были сволочные подружки, и она даже пару раз видела, как он плакал, но он, конечно, говорил, что просто аллергия/чихнул/зевнул/муха. Но Джанель и не ходила за ним хвостом, так переживая. Он большой мальчик, сам разберётся. Любилка выросла, терпелка и смирялка тоже должны были.
Оливия ловит её взгляд и улыбается как-то коварно. Джанель на неё смотрит в упор.
— Ммм, я не очень умею в это всё. Так что я просто честно скажу: я просто хочу пойти с вами и проводить тебя, — говорит Чак. Джанель застывает с приоткрытым ртом, глядя на него. Он приосанивается в шутку, как Дерек в «Принцессе-Лебедь», и она прыскает.
Джанель пихает его в плечо, и он притворно шатается, будто она правда могла его толкнуть, а когда она снова смотрит на Оливию, та держит Лукаса за руку.
Он держит смартфон во второй руке и на Оливию не смотрит. Джанель цепляет Чака под локоть, вдохновившись уверенностью, казалось бы, почти лишённой женского обаяния подружки. Он поражается успешности тактики откровения. Он никогда не пробовал разговаривать с девушками, как с людьми, а не богинями, которыми большинство из них себя мнит. Наверное, дело в том, что при Лукасе Оливии кажется нелепым вести себя, как леди, ведь он мгновенно развенчал бы всю иллюзию, а при Оливии не может притворяться и Джанель.
Да Лукас — отличный напарник для съёма девиц.
Оливия вытаскивает у него из руки плоскую чёрную «лопату», и он поднимает голову в недоумении.
— Отдай.
— Прояви вежливость, здесь с тобой живые, настоящие люди. Если те, кого ты нам предпочитаешь, так тебя любят, что даже не тратят время, чтобы быть тут лично, имей совесть ценить, что мы на тебя его тратим, — говорит Оливия, сдвинув брови сурово, и тон её — точь-в-точь, как у их отца.
Лукас закатывает глаза и убирает руку в карман за неимением лучшего. На вторую, которую держит Оливия, смотрит вопросительно.
Оливия строит лопуха, сложив губы трубочкой и посвистывая, размахивая рукой вместе с рукой Лукаса. Сплетает свои пальцы с его поперёк смущения, которое на мгновение возвращается после дурацкой мысли в развлекательном центре.
Кожа трётся о кожу, когда пальцы пересекаются и замыкаются.
Пошла вон, конченная мысль.
Убирайся, давай, резче. Это просто рука.
Мало ли, куда он её совал и что ей трогал.
Боже, двадцать первый век на дворе, даже порно уже никого не удивляет и не возмущает, поколение, которое его пропагандировало, становится старым, так что больше некому брюзжать о том, как развращено нынешнее.
Мало ли, что он, скорее всего, брал в эту же самую ладонь одну из сисек Эвридики и её сжимал.
Мало ли, что задницу её он тоже лапал.
Мало ли, что он, скорее всего, трогал этой рукой и её промежность.
Оливия, вон, тоже свою этой же рукой трогала, и ничего.
…это задумывалось, как расслабляющая мысль, как разряжающая атмосферу.
 
#10

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
— У тебя руки потные, — сообщает Лукас.
— А ты вообще дрочишь этой рукой.
— Идиотка! — Он отшвыривает её руку, за полсекунды вспыхнув, и Чак делает вид, что ему не смешно, потому что иначе прощай, дружба, но Джанель давится жвачкой и визжит. Оливия визжит в унисон, догоняя их и цепляя подружку за свободный локоть.
— Иди домой сама, — говорит Лукас им вдогонку, решив, что Чак проводит их обеих до дома Джанель, а затем Оливия с успехом вернётся с ним до перекрёстка и одна дойдёт до дома без проблем. Обычно она одна и от дома Джанель часто ходит до своего, и ничего ведь.
— Да ладно, извини! — Оливия бросается назад, уловив, что он вот-вот уйдёт, а ноги у него длинные, и придётся бежать. Хватает его за рубашку, но Лукас выворачивается не без изящества, так что она с него соскальзывает, и Оливия хватает его второй рукой за майку у самого ворота, стягивая вниз.
— Оставь меня в покое, что за хрень на тебя нашла сегодня?! — Сорвавшимся в подвывание голосом, как обычно, выдаёт он и отталкивает её. Оливия отбегает с его рубашкой в сторону и у самых дверей караоке-бара, мимо которого они проходят, под музыку, несущуюся из его ледяного нутра, исполняет что-то вроде недотвёрка, выписав задом пару неровных восьмёрок, так что пышный подол юбки хлещет по ногам, а рубашкой она, растянув её обеими руками, отирает собственные ляжки.
— Себе её оставь теперь, — буркает Лукас, сняв это на камеру на будущее, как компромат.
— Да мне же лучше, я люблю клетку, — Оливия накидывает её сверху на собственную и достаёт из рюкзака спрятанный туда смартфон Лукаса, — поглядим, кто тут нам такой интересный писал.
Он не ушёл бы всё равно без него просто так домой. Даже не в шутку.
Это шоу было не обязательно, Джанель знает. Она не понимает, что на Оливию нашло, тоже.
Если бы она её не знала, она бы сказала, что это выглядит, как крайне дешёвый, в духе той же шалашовки-Эвридики, флирт.
Но не будет же Оливия флиртовать с собственным братом.
— Отдай, или я сейчас ухожу и просто говорю маме с папой, что ты обкурилась на пляже и ведёшь себя странно, — Лукас не играет в эту игру и останавливается, хотя Джанель с Чаком уже отошли вперёд на несколько метров.
В какой-то момент, глядя на лицо Оливии, стоящей далеко впереди, отбежав заранее, Джанель думает, что она сейчас скажет ему, что он может подавиться своей дебилкой-Эвридикой, которая как раз сейчас сосёт член Эрика, и пожелает аппетита в следующий раз, когда Лукас будет её целовать, такой защитник своего личного пространства и сообщений в смартфоне.
Но Оливия почему-то этого не делает, хотя хихикать прекращает, и лицо её тоже мрачнеет. В темноте они очень похожи.
Поэтому Джанель и равнодушна к Лукасу, каким бы он смазливым ни был, и каким бы покладистым и удобным для отношений ни казался его характер.
Она не смогла бы встречаться с кем-то, кто выглядит так похоже на Оливию. Оливию она не хочет. Ничего личного. Только дружба.
Они же как сёстры.
Хотя в рамках её странного поведения сейчас, стоит засомневаться, значит ли для всех семейная связь то же, что для Джанель.
— На, — она возвращается, пройдя навстречу Чаку с Джанель, которые нехотя друг к другу прижались боками и примолкли, предпочитая не обсуждать происходящее, но подозревая, что им обоим неловко присутствовать при разборках, в которые нельзя вмешиваться.
Они потихоньку отходят, чуть хихикая шёпотом, к обросшей корнями каких-то растений ограде богатого особняка, который маркирует начало элитного района, и бредут по опавшим фиолетовым соцветиям, липнущим к подошвам и сладко пахнущим.
Оливия смотрит на Лукаса в упор, немного выдвинув нижнюю челюсть и не моргая, чуть раздув ноздри от злости, сдерживая, чтобы не сказать то, о чём думала Джанель.
— Вот, держи ещё, чтобы не замёрз и не начал жаловаться мамочке с папочкой, — снимает она рубашку и втыкает кулак, в котором её сжимает, Лукасу в живот, натыкаясь на пресс, а не мягкость, как надеялась, чтобы сделать ему немного больно.
— Я сказал, можешь себе оставить её.
— Мне насрать, что ты сказал, веришь, нет?
Он открывает рот, набрав воздуха, но Оливия быстрее:
— И, да, извини, пожалуйста, что я так странно себя веду, прям как обкуренная, после того, как меня чуть не утопила твоя прошмандовка, и у меня, видимо, симптомы кислородного голодания. Просто подумала, что так проявлю благодарность, что мой брат мне помог, все дела. Но можешь побежать, наврать, что я обкурилась, раз тебе есть что скрывать, в своих жалких сообщениях от этой кобылы. Думаю, максимум, что тебе стоит скрывать — брехня, которую она тебе навешивает, и ты это знаешь, потому и стыдишься.
Джанель округляет глаза так, что они становятся огромными, и прибавляет шага, Чак — тоже, шагая с ней в ногу, и они сворачивают за угол, оставляя семейку Аддамс позади.
— Ребят, мы уже пришли, Чак меня проводит, а потом ему всё равно в другую сторону. Встретимся завтра утром, пойдём интервьюировать ваших этих там! — Кричит она, а потом смеётся, потому что Чака это «интервьюировать» повергает в хрюканье.
У Лукаса смешанные чувства. Ему одновременно стыдно, и он зол.
Стыдно не только за то, что ляпнул про накуренность и жалобу родителям.
Но он машинально, они всегда так друг другу угрожают.
Но он совсем забыл о том, что было на пляже.
Но она не имела права лезть в его сообщения, неважно, от кого они, и что в них. Суть не в содержании, а в самой концепции приватности.
К тому же, его личная жизнь — не её дело. И он прекрасно в курсе, что чем-то Эвридика ей не нравится, но тем не менее.
Не её дело.
Рубашку он не подхватил, когда она разжала кулак, и она лежит светло-серым комом на безупречно заасфальтированной дороге, поднимающейся в холм элитного района, погрузившегося в тишину. Орать друг на друга как-то неловко.
— У тебя очень странные способы показать благодарность.
— Уже пожалела, что вообще пыталась, — быстрее, чем остывает его последнее слово, отвечает Оливия и дёргает плечом.
— Мне не нужна благодарность. В смысле. Я не ради благодарности что-то делаю. Просто, если я хочу.
— А я не воспринимаю, как должное, когда мне помогают, и мне начхать, ради чего это делают. У тебя свои принципы, у меня — свои.
— Тогда на что ты злишься, если тебе чхать на мои? Мне чхать на твои, мне не нравится такая благодарность, когда суют нос в мои сообщения. И тебя это так задело, хотя тебе самой чхать.
— Ой, слушай. Оставь меня, ладно?
— Я не приду домой один, они налетят на меня, где ты.
— Им не обязательно знать, что мы вообще вместе были вечером, ты мне не нянька, — огрызается Оливия, и Лукас вынужден признать, что это правда. Они могли проводить вечер в абсолютно разных концах города, не созваниваясь и не списываясь, не маленькие. И он ей не нянька.
 
#11

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
— Но мы же сейчас вместе, так что если я приду домой, а тебя найдут через неделю в лесополосе, виноват буду я. Потому что если бы мы не были вместе, то не я, но мы сейчас вместе тут.
— Ты зануда, пиздец.
Лукас улыбается и, убрав свою лопату в задний карман чуть съехавших джинсов, протягивает свободную руку к Оливии, на уровне её локтя.
— Потерпишь. А я потерплю твою полудебильную благодарность. Если тебя не смущает, что я этой рукой дрочу.
Оливия дует губы и закатывает глаза, шлёпнув ладонью по его ладони, принимая руку, и наклоняется, чтобы второй подобрать рубашку с асфальта. Ей жалко выбрасывать хорошие вещи, на которые потрачены деньги. Если бы он ушёл, бросив её, она бы тоже её подобрала и спрятала потом, и подкинула ему в шкаф незаметно.
Какое-то время они идут молча. Пальцы не переплетаются, но так ладони теснее касаются друг друга.
Оливия откашливается и негромко уточняет:
— Но ты же моешь руки после этого, да?
Лукас шумно и с горечью вздыхает. Порой он жалеет, что не единственный ребёнок в семье.
Раньше, может, лет пять назад, они часто держались за руки, куда бы ни ходили, и вот тогда, едва посвящённый в мир онанизма и ночных поллюций, он как раз не всегда регулярно мыл руки и вообще соблюдал типично мужскую гигиену, пока отец не взялся за него основательно. Но он предпочитает не говорить Оливии, что в те годы она не раз держала его за руку, которой он считанные минуты до этого держал кое-что личное.
— Они, блядь, очень странные, — вздыхает Джанель, выглядывая из-за угла. Чак стоит, согнувшись, над ней, и тоже смотрит им вслед, — не люблю, когда они ругаются. Оливия очень близко всё принимает к сердцу, а с Лукасом сраться, как щенка пинать, по-моему.
— Да он не настолько беспомощный, насколько кажется, — вдруг отвечает Чак, хотя она уже собиралась извиниться за то, что вываливает на него свой психологический мусор и засоряет им его мозги тоже. Он не обязан впутываться в её внутренние дилеммы. Они сегодня общаются-то впервые.
— Не говори ему, но она просто взбесилась, потому что видела Эвридику с Эриком сегодня. Мы шли из парка, и они сидели вместе.
— Не надо считать его за дурака. Он не то чтобы не в курсе, что она может с кем-то где-то… сидеть, — вдруг, помявшись, замечает Чак, и видно, что он сразу же жалеет о сказанном, — но не говори ей. Вообще не говори. Если скажешь, я узнаю, что это сказала ты, потому что больше никто не знает.
— … и ты пришьёшь меня в отместку?
— Нет, но сразу сдам тебя ему.
— Ябеда.
— Но ты первая настучишь.
— Я тоже ябеда, я не сказала, что это что-то плохое.
Чак усмехается.
— Но если он в курсе, почему он с ней?
Чак мнётся.
— Господи. Потому что они трахаются? — Джанель цедит шёпотом, не без отвращения.
Чак молчит, но не может сдержаться, и его губы растягиваются. Он смотрит себе под ноги.
— Мерзость. Мужики.
— Это часть образа Лукаса — быть таким, ммм… как бы это назвать.
— Редактор, который не знает, как подобрать слова. Будущий журналист.
— Романтичным, — цедит Чак мрачно, подняв на неё взгляд исподлобья, — довольна?
— Ты считаешь Лукаса романтичным? — Джанель сладко улыбается, сделав четверть шага к нему, и Чак вдруг обнаруживает себя прижатым спиной к крупным булыжникам ограды, шелестят корни и ветки, наверняка где-то поблизости притаились мерзкие жучки, но это неважно. Он готов поклясться, что чувствует запах ежевичного блеска и какой-то ещё ерунды.
— Я считаю, что ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Мы все знаем, как люди воспринимают его, как меня, как Филиппса и как Брэнсона. Ты не ожидаешь, что Филиппс прочитает тебе стихи от избытка чувств.
— А Лукас может?
— …скажем, его устраивает, что люди считают, что он может.
— Я поняла, о чём ты. Я тоже думаю, что он может, но не знаю точно, правда ли может. Но что-то ведь заставляет меня так думать.
— Мы друг друга поняли, — Чак не знает, куда деть руки, и берётся одной за край спинки скамейки, стоящей вплотную к нему справа. Он на неё едва не заваливается, и Джанель смешит его нервозность, — так что просто не говори Оливии ничего конкретного, но если она переживает за него из-за Эвридики, я не знаю… дай ей как-то понять, что не стоит. У него всё под контролем. Он не идиот, и если бы ему не было выгоды от этих отношений, он давно бы уже из них выпутался.
— Значит, он не влюблён в неё слепо, как баран, а она не вертит им, как хочет, навешивая лапшу на рога? А то выглядит именно так.
— Может, ему нравится, что это так выглядит.
— Как это может нравиться? — Джанель хмурится всерьёз, чуть забыв о заигрывании.
— Предположим, многие первокурсницы этого года уже пишут ему о том, что хотели бы, чтобы он пофоткал их для того, для сего, обещают заплатить, если он придёт к ним на день рождения, чтобы поснимать. И не думаю, что речь о съёмках камерой. Если ты улавливаешь, о чём я. И они тоже не поклонницы Эвридики. Они, в конце концов, четырнадцатилетние девочки, которые только пойдут в старшую школу.
— Да иди ты, — почти беззвучно шевелит губами Джанель, выпучив глаза, — вот кобель. Вот артист… бля, кто бы мог подумать, наш Лукас.
— Да, тоже думал, может, завести красивую подружку, которая бы изменяла мне почти в открытую, чтобы маленьким девочкам захотелось меня немного пожалеть, — вздыхает Чак, закатывая глаза.
— Я могу быть этой подружкой, — говорит Джанель, двигая бровями, — за исключением «изменяла бы» части. И зависит от того, считаешь ли ты меня красивой.
Чак осознаёт, что ответить не может, потому что у него пропал голос.
— Подумай над этим, — Джанель чмокает его в щёку лиловыми губами и отскакивает побыстрее, чтобы не успеть ни пожалеть, ни попасться в случае, если он вздумает схватить её. Мало ли, — я живу вон в том доме, если беспокоишься, как кавалер, посмотри, как я зайду в ворота. Я напишу тебе, не забудь сказать мне, во сколько встречаемся завтра и где. Ну, для интервью.
 
#12

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Глава 3.

Это очень странно.
Если кто-нибудь взглянет со стороны, узнав их на улице, может, это покажется необычным, но точно не будет понято двусмысленно.
И Оливии от этого смешно.
Странно больше Лукасу, потому что до самого дома они не расцепляли рук, хотя в какой-то момент сплели пальцы, а через несколько минут пальцы Оливии съехали до первых его фаланг, и она сжимает их до сих пор, держа три пальца, а мизинец и большой оставив свободными.
Это удобно.
Они идут близко друг к другу, потому что выдерживать расстояние можно, только расцепившись.
На улице скорее влажно, чем прохладно, город остывает, осень совсем близко, и нет такого марева, как было в июле и начале августа. Сильно пахнет ночными цветами.
Лукас думает о том, в каких обстоятельствах обычно люди так ходят и это ощущают.
Таких обстоятельств у него ещё никогда не было. Его первые отношения были совсем не про это, хотя ушли очень далеко.
А его отношения с Эвридикой не такие, чтобы гулять за руку под луной. Забавно, что можно позволить себе испытывать такие вещи даже с кем-то, с кем никаких отношений и нет, а с теми, с кем они есть, нет гарантии, что можно будет это делать.
Оливия идёт, улыбаясь, глядя в асфальт перед собой, на носки кедов, появляющиеся перед глазами по очереди при каждом шаге. Она представляет себе, что у неё — романтическая прогулка, которая подходит к концу, и её провожают домой. В конце концов, это нормально. Может, Джанель и считает, что её брат — это существо вне цепочки эволюции, но это просто субъективность, потому что и он, и Лукас — братья только в контексте Джанель и Оливии. Просто в мире они обычные парни, которых другие девчонки оценивают точно так же, как Оливия оценивает Тима, Эрика и Чака. Ей не составляет труда выбрать, кого бы она предпочла, составить топ-лист. Даже Эрнана она может оценить и поставить куда-то в этом листе, хотя для Джанель он и не мужчина вовсе.
А Джанель может так оценить Лукаса. И уже оценила, раз предпочла ему Чака.
Почему его не может оценивать сама Оливия? Может других, и его другие могут, а ей его нельзя?
Она вдруг смущается, попытавшись, и надеется, что Лукас не заметит, что у неё опять вспотела рука. Наверное, плохая была мысль держаться за руки вообще.
Он ведь в самом деле просто парень. В контексте мира — обыкновенный носитель хромосомы игрек.
Но совсем другое дело, что он не может реагировать так же, как реагировал бы, возьми его за руку Джанель. Он и не думает о том, что они держатся за руки, потому что это Оливия.
Это приносит облегчение.
Оливия отпускает его у калитки небольшого переднего дворика их дома, слитого общей стеной с соседним домом. Лишь по другую стену от каждого узенькие переулки на точь-в-точь такую же улицу позади.
Лукас замечает, какой была её рука, только когда она исчезает, и выныривает из своих мыслей о том, что и как у него было, а чего не было, и правильно ли это, и не сделал ли он ошибку.
 
#13

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Смотрит Оливии в спину, между лопаток, на мятый воротник выше, на беззащитную шею под коротким хвостиком-обрубком.
Наверное, у кого-то другого, провожай он её до дома, этот момент вызвал бы какие-нибудь особые мысли и порывы.
Оливия неуклюжая и всё делает вперевалку, даже шагает, двигается размашисто и квадратно. Она и не думает о том, что ситуация какая-то эдакая и с другим человеком была бы тоже совсем другой.
Может быть, провожай её кто-то другой, он бы думал сейчас о том, проводить её до самого крыльца или оставить у калитки, ведь ей нужно её тоже запереть. И о том, стоит ли её целовать.
Лукас улыбается своим мыслям, подумав, что они тупые, глядя на пятки её кедов.
Оливия отпирает калитку ростом ей по солнечное сплетение, чисто символическую преграду, декоративную больше, чем несущую в себе какую-то безопасность.
Она шагает вперёд, толкая собой дверцу из толстых прутьев, и петли не скрипят, хорошо смазанные отцом. Она поворачивается, держа её открытой, чтобы вошёл Лукас, и он в этот момент поднимает взгляд, оторвав его от её двигающихся ног.
Оливия на мгновение замирает. Вот так, наверное, он выглядит, когда кого-то провожает. Топчущимся у калитки, неуверенным и немного проказливым. С каких пор он так улыбается?
Оливия моргает, пытаясь «сморгнуть» этот момент, увидеть под ним неуклюжего долговязого и костлявого подростка, которым он был абсолютно буквально два года назад, в её возрасте. Ну, чуть больше двух лет. Он вырос за лето, в конце которого в своей жизни находится сейчас Оливия, вернувшись из летнего лагеря совершенно другим физически. Морально, казалось, он остался тем же робким, тихим, артистичным ребёнком, который любит насекомых, если у них не слишком много ног и глаз.
А через год ему сняли брекеты.
Теперь он носит только капу, ночью, во сне, иначе зубы снова поедут во всех направлениях.
Очень ровные белые зубы, которые ему стоили многих мучений, а родителям — денег.
Лукас думает, что он-то может вообще не ожидать никакого приглашения как минимум за Оливией, пусть в темноте, пусть в её дом. Потому что это и его дом тоже. Забавно.
Никто на всей планете не может сказать то же самое.
Он себя чувствует немного особенным. Оливия не уродина, скажем прямо. Он запросто может представить, чтобы за ней бегал Чак, Тим и, если бы у Эрика Филиппса было побольше мозгов, он тоже. Оливия того стоит. Или он так считает, потому что у него к ней чисто родственная любовь, и он ценит её личность, что перекрывает объективность к её внешности?
Он шагает вперёд, тянет калитку за край на себя, уворачиваясь от неё, не отвернувшись от Оливии, пока замок не клацает. Нужно его запереть на ключ тоже, но Оливия как-то странно на него смотрит. У неё арбузноцветные губы, очень тонкие, а потому из-за яркого цвета очень сильно выделяющиеся на лице в свете фонаря, оставленного включенным на крыльце.
Она стоит поперёк его света, и лицо кажется немного трупно-голубым, а глаза блестят.
Лукас стоит напротив, освещённый лучше, чем в метре до этого, за калиткой, и его лицо — чисто фэнтезийное, Оливия готова поклясться. Жёлтый тёплый свет сглаживает черты, и то, что при свете дня кажется заострённым, сейчас чуть смазано, а разрез глаз у него интересный. Глаза большие, а уголки совсем чуть-чуть подняты у внешних краёв и опущены у внутренних. Оливия вдруг думает о том, о чём точно не стоило думать, но она и не стала бы, знай заранее, что ей это придёт в голову. Поздно сожалеть о вскочившем перед внутренним взором образе, который она не могла предотвратить. Поэтому она глубоко вдыхает, схватив воздух ртом, будто собирается что-то сказать, и выдавливает:
— Подвинься.
Мазнув по его бедру своим боком, протискивается к калитке, не с пятого раза даже засунув в неё ключ, пытаясь вставить его даже повернув сначала вверх. Когда она снова поворачивается к крыльцу, Лукас уже достал свои ключи из сумки и открыл дверь, поднял руку за дверным проёмом, явно держа её на выключателе от фонаря.
Оливия идёт вперёд и чувствует себя нелепо. Прогоняет совершенно больные образы и идеи, представляя, как рекомендуют в статьях по психологической помощи себе, мусорную корзину, и как она бросает туда, скомкав, каждую из возникающих мыслей.
Лукас выключает фонарь, когда обе её ноги на верхней ступеньке, и они оказываются на пороге в темноте.
«Ебись ты конём», — думает в его адрес Оливия, скрежетнув зубами. Ей тоже прописали капу, потому что она сжимает зубы и может стереть их, сама того не заметив, однажды до пеньков.
Но она её не носит.
И, к тому же, пьёт кофе и курит.
Интересно, что бы случилось сейчас, будь на её месте Эвридика?
По всему телу взметается лютый жар, как от извержения вулкана, и Оливия счастлива, что в крошечной прихожей очень темно. Лукас где-то далеко в пространстве, она закрывает за собой дверь, поворачивает дважды металлический диск, задвигает засов и — для пущей надёжности — цепляет цепочку.
Она стоит лицом к двери и, на мгновение закрыв глаза, позволяет себе вообразить, как ублюдская Эвридика, обняв её брата за шею и валя на себя, вынуждая нагнуться, притягивает его лицо к своему. Второй рукой она бы зарылась в его волосы, стаскивая с них резинку и растрёпывая высохшие крупными волнами из-за коротенькой этой косы. Смотрит на его вытянутые, луноликие черты, опущенные веки и длинные ресницы, держа у самых своих губ и дразня. И он на них, наверное, и смотрит.
А потом она бы дёрнулась вперёд, целуя его, склонив голову чуть вбок, как кусая, как волчица, рывком прижимаясь губами и открывая рот в приглашении. Руку с его шеи опуская под воротник его рубашки. Стаскивая её.
И они бы обжимались у двери, она бы лапала его, а взамен позволяла всё, что он хочет, хотя Лукас — тип робкий, наскоком не хватает наверняка. Это романтично, на взгляд Оливии, что доминантное поведение — не про него. Наверное, с ним очень комфортно.
 
#14

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
— Ты там заснула? Хочешь пойти в душ первой?
«Хочешь. Пойти. В душ. Первой», — повторяет с паузами между словами Оливия про себя.
Наверное, если бы за столом с утра на неё упала кружка с раскалённым кофе, и весь он выплеснулся ей на промежность, это было бы примерно то же ощущение.
— Лукас, честно. Ты идиот? — Повернувшись, спрашивает она бетонным тоном, и он в недоумении смотрит на неё, округлив глаза. В прихожей горит тёплый свет маленькой лампочки с матовым стеклом, в конце коридора, над дверью в гостевую уборную, где нет даже душевой кабины.
— Почему?
— Потому что это тебе завтра ни свет, ни заря бежать по делам. Не мне. Сам иди мойся, а я устала.
— …но ты же вся в песке.
— Нет на мне песка давно.
— Ну, в соли. Это вредно.
— С каких пор морская соль вредна?
— Там и другие люди плавают…
— Соль обеззараживает.
— Как скажешь, — Лукас закрывает глаза на пару секунд, решив, что предмет спора не стоит его нервов, и поднимается по лестнице бегом, касаясь носками только краёв. Лестница в их доме страшно высокая и крутая, потому что дом вытянут больше вверх, чем вширь, почти как башня из трёх крошечных этажей, и он предпочитает преодолевать её энергично. Обманывая собственную усталость.
Оливии неприятно.
Она бросает рюкзак в прихожей, хотя её вечно за это ругают, решает, что заберёт его потом. Идёт на кухню, влево от прихожей, наливает себе два высоких стакана сока, кладёт пачку печенья на поднос, ставит стаканы туда же и идёт обратно.
Рук подобрать рюкзак не хватает, она же не осьминог. Потом заберёт.
Она поднимается, еле переставляя ноги от лени, на второй этаж, и прислушивается. Нет шума воды. Странно.
Она проходит мимо двери Лукаса, первой по счёту от лестницы. Она открыта, и внутри горит лампа над его кроватью, сумка лежит на офисном стуле, повёрнутом к двери. Кровать заправлена.
Дверь в ванную — следующая по очереди — приоткрыта совсем чуть-чуть, просто не захлопнута, хотя её явно толкнули с расчётом, что закроется.
Плохая идея.
Очень плохая идея.
«Нет», — думает Оливия.
«Хуёвая-прехуёвая мысль».
Она смотрит вперёд, на свою дверь в конце коротенького коридора.
Затем — налево, вверх, на крошечную лестничную площадку, от которой ступеньки уходят на третий этаж. Он родительский целиком и полностью. Обычно нет никаких причин туда подниматься.
Никого на площадке нет.
Оливия смотрит на свою дверь снова.
А потом берёт поднос и, балансируя его на левой ладони с растопыренными пальцами, указательным правым чуть нажимает на дверь ванной.
Лукаса не видно, и вдруг начинает шуметь вода. Он вылезает из-за задвижной дверцы, трясёт рукой, которой пробовал температуру и скидывает рубашку. А потом берёт и этим типичным мужским движением стаскивает майку, взяв её за край на спине и стянув через голову.
Это сшибает с коротенького хвостика его косы резинку, и он смотрит по сторонам в её поисках.
Оливия успевает пройти вперёд точно за мгновение до того, как он чувствует сквозняк и оглядывается.
Дверь ванной щёлкает замком.
Это не повторяется до ночи со среды на четверг. Это нелепо, но первый учебный день выпадает в этом году на пятницу, и администрация школы — слишком бессердечные скоты, чтобы сделать одолжение себе в том числе и перенести его на понедельник, сделав вид, что календарь ошибся. Нет. Первый учебный день — в эту пятницу, но, так уж и быть, на деле каждый из учителей всего лишь проведёт ознакомительный урок, перечислит учебные материалы, даже расскажет немного о плане на год, задаст прочесть первые страницы первой главы к понедельнику… и на этом — всё.
Уже неплохо.
Всё равно выходные подпорчены. Их улучшил Тим, что в определённом смысле отвратительно и обидно, потому что это Тим, но не так уж плохо, потому что при всём своём скотстве и убогом чувстве юмора он не плохой парень и всегда готов помочь. И, уж конечно, он не держит зла за ежедневные подъёбки.
И уж тем более не держит обид на красивых девчонок вроде Джанель, когда они спрашивают, приглашены ли они на последнюю летнюю вписку у него дома, устраиваемую с позволения любезно оставляющих ему такую возможность родителей. Наверное, их молчаливое «незнание» о том, что он такое устраивает каждый раз, как они уезжают в домик на озере «раскочегарить пламя страсти», тоже отчасти причина незлопамятного характера Тима. Они — лёгкие люди, и он тоже.
Оливии не очень хочется идти, потому что там будет много старшеклассников, включая Эвридику, и не очень много их с Джанель ровесников. Они сами-то там будут лишь потому, что они — типичные младшие сёстры, и их знают постольку-поскольку, бывав дома у их братьев.
Но иллюзия вечеринки всё равно чарует, особенно, если учесть, что родителей там не будет.
А вот Эрик будет.
Со вторника, как только Джанель вернулась из поездки с Лукасом и Чаком вместе с первым домой к Кавано, чтобы рассказать Оливии, как всё было, они вместе практиковали макияж к вечеринке.
Джанель удивлялась, что у Оливии не дрожит рука, когда она рисует стрелки.
Оливия отвечала, что не в пятидесятых живут, туториалы на Ютубе бесплатные и круглосуточно доступны. Но на самом деле её удивило то, что Джанель удивилась.
И это было неприятно.
Да, может быть, она не красится ежедневно, но это совсем не значит, что она совсем безрукая клуша.
У неё есть вкус.
По крайней мере, на мужчин, ведь она с Чаком по его редакторским делам, а потом за пиццей не бегает, не так ли.
Но этого она Джанель не говорит, потому что подруги так не делают. Да и ничего плохого Джанель ей ведь не сказала, просто удивилась, что она умеет неплохо краситься. Тем не менее, настроение было чуть подпорчено, и Оливия в среду сливается из поездки за одеждой к школе и вечеринке. Последнее — конечно, важнее, но первое — мотив для родителей.
Которые и без мотива прекрасно знают, что там важнее и является первостепенной целью, но польщены самой вежливостью жеста в попытке выставить всё лучше, чем оно на самом деле есть.
 
#15

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Она проводит день точно так же, как большинство дней на летних каникулах: спит до обеда, в обед завтракает, затем читает сообщения на смартфоне, листает новостную ленту со стационарного компьютера, снова что-то жуёт, читает книгу, листает женский журнал, снова жуёт, затем лежит в ванне, глядя сериал и, пользуясь тем, что родители на работе, а Лукас мотается по своим делам, занимается некими непристойностями уже не под сериал.
Возвращается к сериалу, заканчивает мыться и идёт смотреть телевизор в гостиную.
Вот с этого проблемы и начинаются.
С дурацкого замыкания её мозгов в понедельник ночью ей удавалось с успехом свести общение с Лукасом на нет, и это не было сложно, если учесть, что он и не был в общении заинтересован.
Подонок.
Но в среду в одиннадцать вечера показывают очередной повтор «Красной шапочки» с Амандой Сэйфрид. А поскольку в глубине души любая девушка возраста Оливии обожает «Сумерки», любой другой фильм того же режиссёра заходит на ура абсолютно всегда. К тому же она его уже видела и может быть уверена в том, что финал не разочарует. Оливия вообще любит предсказуемость и стабильность.
В общем, пока Шайло Фернандес бросает пламенные взгляды с экрана, а Оливия думает, что на месте Сэйфрид она бы давно уже показала всем, чего она стоит, и выбрала совсем не то же, что Сэйфрид, она не замечает, как заснула на диване.
Когда фильм начался, отец уже часа два как ушёл наверх, а через полчаса, посидев и «посекретничав» по большей части ни о чём с Оливией, за ним ушла и мать. В конце концов, это не выходные, в будние дни они не остаются подолгу смотреть что-то вместе, включенное с ноутбука и спроецированное кабелем на экран телевизора. Оливия любит эти ностальгические традиции, демонстрирующие, что её родители выросли во времена, когда уже был видик, и можно было взять фильм напрокат. Они не настолько древние, чтобы скучно на ночь читать, но и не настолько молодые, чтобы предпочесть свои планшеты детям.
Только в будний вечер её все же оставили одну довольно давно, и от скуки, раз некому на уши наматывать комментарии по фильму, её разморило под одеялом.
Лукас приходит домой к двенадцати. Не то чтобы соблюдая какой-то комендантский час, но демонстрируя вежливость, как и в случае поездки Оливии за одеждой «для школы». Он обещал вернуться не позже полуночи, а когда он обещает, он делает. Если бы он не был уверен, во сколько вернётся, он бы так и сказал, что возможно останется у Чака или Эвридики.
Возможно, было бы лучше, если бы так он и сделал, пользуясь последними «свободными» деньками перед началом учебного года. Может, даже останься он у Эвридики, было бы лучше, чем вернись он в эту среду домой именно к двенадцати.
Если из прихожей дома Кавано можно, шагнув влево, войти в кухню, совмещённую со столовой, то уже оттуда, по направлению прямо, можно попасть в такую же небольшую гостиную. Диван стоит у стены, комнату делит пополам столик, на котором стоит большой телевизор, и сидящему на диване куда комфортнее держать в поле зрения арку в кухню, а через неё видеть самый край прихожей, чем оказаться к тёмным дверным проёмам спиной.
Телевизор, на котором начался повтор «Сумеречной зоны», бросает голубые блики на стену над диваном, потому и привлекает внимание Лукаса. Он заглядывает, не включая света в кухне, в гостиную, и над телевизором, сверху вниз взглянув за него, видит свернувшуюся под одеялом и обнявшую подушку Оливию.
Поднимает левую бровь, поджав губы.
Типичная Оливия.
Столик перед диваном завален крошками, в вазочке — конфеты, в миске — недоеденные чипсы.
Три пустых кружки от чая.
Он решает, что это не его дело.
Уходит наверх, выключив за собой свет в прихожей.
Но уже в комнате, положив сумку на стул и разобрав её, разложив вещи на столе, думает о том, что еду в гостиной оставлять нельзя. Могут завестись тараканы. Дезинсекция не бесплатна.
Он со вздохом возвращается и, стараясь не шуметь, ставит вазочку в миску, а одну из кружек в вазочку, оставшиеся две кружки берёт пальцами свободной руки и относит всё на кухню. Кроме конфет, убранных в холодильник, чтобы на летней жаре не растаяли, всё складывает в раковину, негромко залив водой.
Электричество тратить тоже плохо.
 
#16

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Выключает телевизор, и комната погружается в глухую темноту, если не считать совсем неуловимого синего света из окна гостиной.
Лукасу на мгновение становится совестно. После трёх кружек чая в какой-то момент Оливия обязательно проснётся и испугается, оказавшись в темноте и с непривычки не поняв, где находится, потому что это не её комната.
Поэтому он нагибается к ней, не зная, как разбудить, потрясти или попробовать позвать.
Передумывает звать, садится рядом на корточки и смотрит на неё, всё ещё раздумывая.
Никаких идей, как разбудить человека с таким характером, как у неё, не вызвав у него бешенства. Может, зря он её жалеет?
Может, попробовать говорить с ней, как с лунатиками? Негромко, не пугая, чтобы не вырвать из сна неожиданно, а так, будто она и не спит?
Он кладёт ладонь на её плечо, прикрытое одеялом, для равновесия, и в ухо шепчет:
— Оливия. Иди к себе. Уже поздно.
Оливия ёрзает, пытаясь сбросить руку, и морщится, повернувшись так, что лицом втыкается вниз, в подушку. Непонятно чем дыша.
— Ну, как хочешь, придёт Бабадук и сожрёт тебя, глупую курицу, и сама будешь виновата… — Шепчет Лукас назло ей.
— Ммм, — стоном отвечает Оливия плаксиво. Она просыпается, но не до конца. Просыпается разумом, не телом, продолжая даже чуть-чуть сопеть, но уже подумав о Бабадуках и прочих монстрах.
Возможно, дело в том, что перед возвращением домой они с Чаком провели какое-то время в игровом зале снова, и он выпил бутылку дешёвой, пряной виски-колы, а может, в чём-то ещё, но отодвигаться от Оливии не хочется. От неё очень приятно пахнет чем-то, чему Лукас не в состоянии найти определение. Он фотограф, а не редактор. Сюда бы Чака, проконсультироваться.
Он окидывает взглядом диван, прикидывает что-то для себя, сам толком не уверенный, что именно, и делает вывод, что Оливия — маленькая. Физически. Габаритно, не в плане развития.
Оливия просыпается. Вслед за рассудком просыпается и тело, но к этому моменту рассудок уже заработал гораздо трезвее, и ей кажется странной сама ситуация. А ещё от Лукаса обычно не разит лёгким спиртным душком.
А уж когда он просовывает руку под неё, скользнув по голому животу между пижамными штанами и футболкой, Оливия осознаёт, что не смогла бы наврать, что спит, даже за большие деньги. Но Лукас почему-то не задумался над этим.
У неё ведь закрыты глаза, значит, она спит.
В голове Лукаса складывается алгоритм, и он переворачивает её, поняв, что так будет явно удобнее, прежде чем нагнуться и взять под коленками второй рукой.
Очень маленькая, в самом деле. И очень тёплая, даже горячая. И очень вкусно пахнет. Не едой, не духами, чем-то другим.
Оливия молится, чтобы он её не уронил. Ни от того, что она тяжёлая, ни от того, что он по пьяни запнётся за что-нибудь в темноте.
Молится несколько раз для надёжности, прежде чем положить голову ему на плечо, носом оказавшись у самой шеи. Лукас держит её высоко, не как пожарные в кино держат погорельцев, на вытянутых вниз руках, будто надрываясь от тяжести. Лукас держит её согнутой так, что её колени почти у её груди, обнимая поперёк спины одной рукой и прижимая к себе боком. В таком положении он мог бы прижаться щекой к её щеке, если бы чуть склонил голову.
С чего бы ему это делать.
Просто Оливии думается.
Лукас это делает, на самом деле, тоже подумав о темноте и предметах, которые в ней могут скрываться, опасаясь приложить собственную и без того не блещущую интеллектом сестру обо что-нибудь головой.
Оливия делает то, о чём позже, отдавая себе отчёт, может пожалеть. Она берётся правой рукой за его шею над левым его плечом, там, где шея в него переходит и не прикрыта воротником рубашки. Чуть липкая и горячая кожа после целого дня на улице и четырёх с небольшим градусов от коктейля.
Лукасу от этого теплеет. Это нежно. Не грубо, не настойчиво, ни к чему не сподвигающе, а… естественно. Он прижимает её к себе чуть-чуть плотнее, как сделал бы и с кошкой, пригревшейся у него на руках, испытывая умиление и желание поцеловать в макушку.
 
#17

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
По лестнице он всё же не взбегает, как обычно, поднимаясь медленно и сдержанно, с заметным трудом дыша в том же ритме.
Нагнувшись у двери в комнату Оливии, поворачивает ручку той рукой, что пропущена под её коленями, и опускает Оливию на кровать без подушки и одеяла. Точно. Они же остались внизу.
— Сейчас принесу подушку с одеялом, — уточняет он, пока она не спросила, шёпотом, чтобы не говорить громче. Вдруг родители услышат.
Хотя вряд ли они услышат с третьего этажа. Да и что такого, услышь они, правда же.
Он же не делает ничего предосудительного.
— Спасибо, — бормочет Оливия и делает ещё одну глупую вещь. Убирая руку с его шеи, она не отрывает её сразу, а опускает ниже, ладонью проводя по груди. Совсем чуть-чуть и почти невесомым касанием.
Она такая уютная. Лукасу хочется просто остаться рядом и заснуть. Скорее всего, от виски-колы. Было бы здорово лежать возле тёплой и мягкой девушки, которая умеет касаться так нежно и легко, что хочется ещё. И не кажется, что она на чём-то настаивает или чего-то ожидает.
Боже, что он несёт.
Пьянь сумасшедшая.
— Сейчас приду, — тупо повторяет он, положив руку поверх её кисти. Её пальцы только слегка касались его груди через только майку. Но вместо того, чтобы оторвать её от себя, как собирался, Лукас на самом деле только мешает ей убрать руку, накрыв ладонью её кисть, так что от температуры его тела Оливии становится душно. И лицо тоже загорается, хотя вся комната выстужена, и матрас тоже насквозь остыл.
Он отнимает руку, будто обжёгшись.
Рука Оливии падает ей на живот, как мёртвая.
Лукаса ветром сдувает из комнаты.
Оливия остаётся лежать на спине, чувствуя странную истому и думая, как она выглядела со стороны.
С точки зрения сверху вниз.
Его глазами.
Что она делает?
Он где-то поддал перед тем, как вернуться домой. И у него хромосома игрек, а это уже диагноз.
Но она-то трезвая, и что делает она? Родители её за это по головке бы не погладили. Откуда она это знает и почему так уверена?
Их родители очень свободных взглядов по определённым причинам. Но Оливия всегда знает границы дозволенного, проверяя их вопросом, заданным самой себе: она готова рассказать о том, что делает, им обоим, сидя за обеденным столом?
Если нет, то даже их свободные взгляды не смогут оправдать её поступков, и она это понимает. А значит, с поступками что-то не так, и они не достойны адекватного, приличного человека.
Лукасу, впрочем, никогда не приходится проверять себя таким образом. Он никогда не делает ничего, что вызвало бы хоть сомнения в том, не близко ли он ещё к границе допустимого.
…сделал бы он это теперь, не привыкший думать дважды, уверенный в том, что всегда поступает правильно?
Оливия злится до слёз. Ей просто интересно.
Просто любопытно.
В этом нет ничего преступного, она не пытается сказать этим никому, что она невменяемая и поехавшая всем рассудком, что она «запала» на своего брата.
Ей просто интересно, как это, трогать его так же, как…
Отвратительно.
Она переворачивается на бок, лицом к стене, стиснув зубы до того, что челюсти сводит, и сжав кулаки, прижатые к груди. Не хватает игрушки, забившейся между стеной и кроватью, и она её вытаскивает, плюшевую овечку, стиснув и прижав к себе.
От смены положения становится чуть легче. Чуть-чуть рассеивается его образ прямо над ней.
Из ладоней пропадает фантомное ощущение его волос, которых она никогда не касалась, и его спины.
Лукас, вернувшись, находит её «спящей» и молча набрасывает одеяло, встряхнув его в воздухе. Подушку опускает, не найдя ничего лучшего, рядом, положив боком.
Понадобится — она её найдёт.
Он тихо прикрывает за собой дверь, поворачивая ручку так, что защёлка входит в паз без звука, и уходит к себе. По пути задержавшись в душе и какое-то время удивлённо поворачивая смеситель снова и снова вправо, к холодной воде, потому что ему всё ещё слишком жарко. Но на улице уже посвежело, когда он подходил к дому, и в доме не душно. Наверное, всё алкоголь, когда же он уже выветрится.
Казалось бы, как последняя неделя каникул Оливии может стать ещё хуже после этого?
Но она умудряется.
Ей снится восхитительный сон, и она какой-то очень отдалённой частью сознания понимает, что это всего лишь сон, а потому наслаждается им от души, не желая просыпаться. Во сне у них большой, обособленно стоящий деревянный дом на окраине леса, в небольшой деревушке. Всё в тех же цветах, что в фильме — мрачных, погасших, средневековых. Родители спят в своей спальне этажом выше, прямо как сейчас, а Оливия сидит за столом, спиной к зажжённому камину, прикрытому заслонкой, читая при свече у тёмного окна.
 
#18

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Когда на крыльце за дверью раздаются тяжелые из-за толстых подошв шаги, она задувает свечу и закрывает книгу.
Это, конечно, очень смешно, но она не виновата в том, что её мозг так воспринимает
увиденный фильм. На пороге дома рисуется Лукас, вот только в одежде, которая в фильме была на Шайло Фернандесе. И, боже, как он хорош в чёрном, с так сильно открытой грудью. И с топором в опущенной руке. Он ставит его у двери, со стороны петель, и Оливия вообще понятия не имеет, можно ли так ставить топор, да и кого бы это волновало. Во сне она встаёт из-за стола, чтобы подойти и помочь ему снять что-то вроде кожаной куртки, подбитой мехом, господь милосердный, что вообще было на Фернандесе в фильме?..
Кроме его чёрной кофты в облипку она ничерта не помнит. Ну, ещё отлично сидевшие чёрные штаны.
И она во сне выше, чем на самом деле. Стройнее. У неё больше грудь и плоский живот, тяжелая, в форме перевёрнутого сердца задница. Красивые тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Длинные волосы. И он смотрит на неё чуть сверху вниз, так что она так близко видит его ресницы. Как тогда, в понедельник, когда её замкнуло у двери в прихожей.
Она отстёгивает на его плече какую-то штуку, на которой, по её мнению, держится наброшенная на плечи куртка, и поднимает на него взгляд, а он — на неё, пройдясь им от её губ до её глаз. И они замирают, глядя друг на друга. Она локтями касается его торса, стоя очень близко, но не вплотную, получая удовольствие просто от того, что не отрываясь смотрит ему в глаза. И когда их губы прижимаются друг к другу, на вкус это, как мёд. И она касается рукой его лица, а он прижимает её к себе за поясницу, чуть в ней прогибая.
И Оливия на самом деле сжимает саму себя обеими руками под одеялом, пока это не вызывает у неё бесконтрольный вздох, и она поднимает одну руку в панике к лицу, прикусив за запястье с тыльной стороны.
Сны — это великолепно. Во сне можно всё, даже то, о чём нельзя думать в сознании, потому что думать не во сне — это намеренное позволение себе того, что нельзя. А во сне человек себя не контролирует, не так ли.
Оливия не знает, куда девать руки. Она гладит себя по бокам, по животу, по груди, сжимая её, запускает пальцы в волосы, причесывая их и рассыпая по матрасу без подушки, запрокидывая голову и выгибая шею, будто кто-то может её поцеловать.
Во сне она не даёт Лукасу от неё оторваться, как не давала бы, по её мнению, и в реальности. Его хочется приголубить и утешить, показать ему, какой, по её мнению, должна быть девушка, а не та пародия, что представляет собой Эвридика. Держать его обеими руками так, чтобы он не мог оторвать от неё взгляда и не хотел этого делать.
Она прижимается к нему грудью, изогнув шею так, что подставляет её его взгляду. Целует его шею, вцепившись в эту его чёрную, облепившую торс одёжку. А он целует её шею от самого уха и вниз, до плеча, пока не стягивает с него пышный воротник старинного платья. И оно съезжает вниз, и оголяет грудь, и Оливия стискивает зубами запястье так, что удивительно, как не отгрызла кусок, вторую руку засунув себе в трусы.
Лукас из сна целует её грудь, стаскивая согнутыми, как когти, пальцами ткань платья ниже и ниже, соскальзывая влажными губами на её живот, пока не опускается на колени, остановившись над контуром странно современного белья.
Провал в сюжете, но Оливия не историк, ей плевать, что носили в средние века не особо благородные дамы из маленьких деревень с большими особняками.
Он запускает руку под её длинную, в самый пол юбку, гладя по икре снизу вверх, щекоча под коленом, сжав ляжку, пока не поднимается до самого зада, выпрямившись и подхватив Оливию так, что она хватается для поддержки за его плечо, приподнятая в воздух. А затем он опускает её на край стола, чуть путаясь в двух или трёх нижних юбках, задирая их всё той же, правой рукой, пока левой растрёпывает свой ремень из пряжки.
Оливия опускается голой спиной на шершавый обеденный стол, чувствуя, как влажную от слюны, тонкую кожу груди трогает сквозняк из щелей в окне.
Оливия в реальности засовывает пальцы себе в промежность как можно глубже и жмурится, резко и глубоко вдыхая. Забывая выдыхать, пока у неё не начинает кружиться голова.
Образ Лукаса плывёт, исчезает, потому что Оливия во сне видит только потолок особняка, а потом и он пропадает.
Она сваливается с кровати, пытаясь с неё слишком резко вскочить, падает коленями на упавшую с края подушку, а потом выбегает из комнаты, громыхнув замком, и врывается в ванную, где ещё остался запах мужского геля для душа, и сгибается над унитазом. Её рвёт чаем, печеньем, чипсами, конфетами, и во рту остаётся послевкусие не желудочной кислоты, а вины и стыда.
Пока умывается в раковине мылом с нежным розовым запахом, она плачет от искреннего отвращения к себе. Не за то, о чём думает и видит сны, не за то, что делает, когда их видит, а за то, что не может перестать, когда искренне хочет перестать всё это делать.
Понятия не имеет, почему впервые в жизни не получается просто решить что-то сделать и сделать это. Как бы она ни старалась.
 
#19

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Глава 4.

Это похоже на какой-то вирус. Его нельзя убить, потому что вирус — не живой организм, в отличие от бактерий. Болезни, вызванные вирусами, куда устойчивее к человеческим способам борьбы с ними.
Оливия готова поклясться, что даже получает удовольствие от того, как себя ощущает.
Ей больно.
Ей плохо.
Её бросает в жар и в холод.
У неё то и дело сводит фантомной судорогой грудь и припекает подкатывающими слезами глаза.
И посреди всего этого, включая тошноту от самой себя, облегчение, которое приносит бредовая сублимация, пока она сидит на кухне и слушает, как в гостиной воркуют перед телевизором Эвридика и Лукас.
С утра родители уехали на работу, а Оливия не вылезала из комнаты до последнего. Она подслушивала у собственной двери, ожидая звука в третий раз захлопнувшейся входной двери. Но затем она слышит рёв двигателя подъехавшей к дому машины и после него — хлопок двери с первого этажа.
Это не тот порядок звуков, в котором бы Лукас покинул наконец дом, сел в свою машину и уехал по делам.
Он никуда не поехал.
Эвридика приехала к ним.
Оливия собиралась заткнуть уши наушниками и провести весь день в комнате, но не смогла отказать себе в садомазохистской практике. Никак не смогла.
К тому же, времени не остаётся на шоппинг, о котором они с Джанель уже договорились, а перед ним надо бы подкрепиться и сделать это дома, чтобы не слишком много тратить в торговом центре и побольше выделить одежде.
Оливия жуёт свой завтрак-обед, сидя спиной к арке в гостиную и лицом к окну кухни.
Кусок в горло еле-еле лезет, и к тому же подташнивает.
Эвридика что-то там квакает.
Лукас отвечает ей и сипло смеётся.
Интересно, запрокидывает ли он при этом голову, откинув её на спинку дивана, как ей представляется, или нет.
Он начинает говорить, и Оливия замирает с недонесённым до рта бутербродом.
Почему он именно так выговаривает слова? Каждый слог, каждую букву? Почему так произносит согласные, будто на них за что-то очень зол, а гласные тянет этим своим шёпотом-стоном?
Давно он так разговаривает?
Почему она никогда не обращала внимания.
Малявки, которые табунами носились за ним в летнем лагере, тоже это слышат вот так?
Его голос смолкает, а Эвридика что-то бормочет неразборчиво, Оливия не слышит, да и не особо хочет разбирать чушь, которую эта прошмандовка может выдать.
Она не хочет оборачиваться, чтобы проверить, что они делают, потому что если они целуются, весь завтрак-обед насмарку, её просто вырвет.
— Оливия, а ты завтра идёшь к Тиму? — Сладко тянет Эвридика, и в голосе слышно издёвку. Так обращаются к неудачникам, фрикам, гикам и прочему сброду в школе, чтобы загнать в угол, обратив всеобщее внимание на несчастного, которому обычно внимания не достаётся, даже если просит. Он понимает, что это издёвка, но не может оставить вопрос без ответа.
— А тебе какое дело? — Отзывается она, не оглядываясь.
— Просто спрашиваю, хотела узнать, что ты наденешь. А то сама никак не могу выбрать.
— Я думаю, что б ты ни надела, погоды не сделает, — Оливия хмыкает, затолкав треть бутерброда в рот и жуя с набитой щекой, как хомяк. Отряхивает руки от крошек и глотает ещё очень горячий кофе из кружки.
— В каком смысле?
— А ты что наденешь, Лукас? — Проигнорировав её, спрашивает Оливия и поворачивается на обеденном стуле, взявшись за спинку и оседлав его задом-наперёд.
— Понятия не имею. Что-нибудь найду.
Он пустышка.
В нём нет ничего интересного, и центральная шлюшка школы — идеальная для него пара.
Не получается.
Оливия очень старается, но нет.
— Я просто подумала, что ты снова наденешь ту хрень, которая тебя так портит.
— Какую? — Искренне удивляется он, сдвинув брови и наконец переведя взгляд от телевизора на неё.
Победа.
— Ну, ту ободранную зверюшку, которая вечно болтается на тебе, когда ты идёшь куда-нибудь потусить.
Он смотрит на неё, как баран на новые ворота. Эвридика непонимающе, но недовольно хмурится. Оливия сладко улыбается, не выдержав, и смотрит на неё в ответ.
— А, я поняла. Это не воротник был. Это твоя невеста. Каждый раз путаю издалека.
Она встаёт из-за стола и убирает посуду в раковину, включает воду, чтобы начать мыть и заодно заглушить возможные огрызания из гостиной.
Никто ничего не говорит. Или они говорят между собой, а она не слышит.
Да и чёрт бы с ними, главное, что не к ней пристают.
Лукас заходит в кухню, и Оливия думает: «Блядь».
Не то чтобы он хоть раз в жизни на неё ругался, но её не отпускает ощущение, что она провинилась, и её имеют право отчитать.
Она не подаёт даже вида, что его заметила, будто у неё отсутствует периферийное зрение.
— Слушай.
— Слушаю.
— Я не знаю, что у тебя происходит.
— У меня ничего не происходит.
— И я не преуменьшаю важности этого.
— Я сказала, у меня ничего не происходит, ты не слышал?
— Но я тебе не психотерапевт. Разбираться в твоих проблемах мне некогда и не интересно, извини. Я не хочу врать, что мне интересны гормональные перепады пятнадцатилетней девочки.
 
#20

Стью Ноктюрн

Наблюдатель
Регистрация
04.01.2020
Сообщения
34
Симпатии
1
Баллы
15
Offline
Оливия молчит, домыв пару своих тарелок и кружку, оставив их на сушилке, перестав пытаться донести свою мысль. Потому что, по всей видимости, Лукас скорее человек-монолог.
— Мне неприятно, что ты срываешь свои проблемы на мне. И не надо говорить, что дело не во мне, а в Эвридике. Потому что тебя не касается, с кем я, тебе не обязан нравиться этот человек, и если он вдруг тебе не нравится, то это лично твоя проблема. Не надо думать, что это даёт тебе право наказывать других людей за то, что они не повели себя так, как тебе хочется, оскорбляя их или высмеивая. Я могу терпеть очень долго, пока ты делаешь это, я уважаю твоё право делать, что ты хочешь, и не могу тебе приказывать, но если ты в ответ на уважение проявляешь обратное, то уже, наверное, хватит.
«Она пыталась утопить меня, высмеивала меня на пляже, а теперь высмеивает в моём доме, а ты сидишь, воткнув язык в жопу, пока она не дёрнет за ниточки, и ты не вытащишь его, чтобы нагавкать на меня вместо неё», — хочет ответить ему Оливия, и внутри у неё все кипит уже достаточно, чтобы сорваться на него в ответ.
Он не понимает, как она устроена, даже хотя всю жизнь с ней живёт.
Он просто живёт с ней, но её не знает.
Он думает, что его вежливость и рассудительность могут решить все проблемы, как считает и их мать.
Но Оливия считает, что гнев — горадо лучший двигатель прогресса, как и их отец.
Неясно, что эти двое нашли друг в друге, как вообще отец терпит эту ветроголовость матери, почему она ему нравится, это же, блядь, так раздражает. Ощущение, что Лукас вообще разговаривает сам с собой или воображаемой картонной Оливией вместо настоящей, перед ним, не слыша её в упор и не пытаясь понять.
Она поджимает губы, выслушивая его, собирается зашипеть, цедя сквозь них всё, что хочет ему сказать, как тогда, на улице, в районе Джанель, в темноте. Выплеснуть на него всё, что каждый раз накипает, пока она терпит его глупость.
Ударить поддых, раз он решил давить, загоняя её в угол. Он никогда этого не ожидает или просто непонятно зачем подставляется, позволяя это делать, когда начинает её «лечить» вот такими лекциями.
Но вдруг видит из-за него, чуть отодвинувшись от раковины, что Эвридика смотрит на них поверх телевизора. Чтобы это сделать, она не может просто выпрямиться, сидя на двиане, это физически невозможно. Даже сидящего Лукаса при его росте видно было только выше середины лица. Лицо Эвридики видно целиком. Она стоит на коленях, вытянувшись, чтобы увидеть их и услышать, о чём они говорят. Оливия понятия не имеет, слышно ли ей оттуда хоть что-нибудь, но очень в этом сомневается, ведь до сих пор слышны звуки телевизора. Эвридика не решится выключить его, чтобы откровенно подслушивать, ведь она играет нынче жертву.
Оливия смотрит на Лукаса и сознательно позволяет опуститься защите, которую мгновенно выставляет между собой и кем угодно. Лицо у него просто непроницаемое, глаза холодные просто из-за цвета, и он весь такой серьёзный. А она такая маленькая.
И он на неё ругается и говорит, что у неё проблемы, называет пятнадцатилетней девочкой…
Пусть это и правда, конечно, но говорить ей, что у неё гормональные перепады…
И ему не интересно в них разбираться, и вообще…
Лукас, моргнув, убеждается, что у него не галлюцинации, и что у Оливии правда дрожит нижняя губа, морщится подбородок, а глаза наполняются слезами.
Ей хочется опустить взгляд, чтобы не ронять гордость, но она сознательно этого не делает, глядя снизу вверх на него щенячьими глазами, сдвигая брови домиком.
Глаза у Лукаса становятся огромными, а тени от недосыпа под ними — отчётливее.
Во рту горько и гнусно, куда хуже, чем ночью от рвоты, но Оливия вынуждает себя терпеть и смириться, чтобы выдавить из себя то, что так туго идёт.
— Извини, я не хотела обидеть твою Эвридику… — бормочет она, и вдруг будто срывает заслон.
Что уже терять, она извинилась за то, что считает своей заслугой, а не виной.
И это неожиданно приятнее, чем она думала, если учесть, какой актрисой она себя ощущает, как восхищена своим талантом.
Лукас открывает рот, потом закрывает, снова открывает было, но не знает, что сказать.
— Извини, что вечно тебя раздражаю, если бы я могла контролировать свои гормональные всплески, я бы вам так не мешала… — Оливия поднимает руки, пахнущие кухонным полотенцем после того, как она их вытерла, к лицу и растирает по нему слёзы.
— Бля, ну, Оливия, — Лукас со стоном берёт её за руки, и она ликует. Он держит её за предплечья и несильно пытается оторвать кисти от лица, а когда она не поддаётся, гладит по плечам, будто она замёрзла, а он решил её согреть, — я не это имел в виду. Я не хотел, чтобы это прозвучало так. Это нормально, что у тебя разное настроение, у меня было ещё хуже. Не обижайся, пожалуйста.
 
Сверху Снизу